Знакомство с социологией, мемуары музы, история века через историю семьи и ненормальный роман: встречайте очередной выпуск рубрики «„Горький” в „Лабиринте”». Сегодня речь пойдет о книгах, которые написали Алексей Левинсон, Белла Шагал, Мин Чжин Ли и Кристиан Крахт.

Алексей Левинсон. Как считают рейтинг. Минск: Дискурс, 2018

Алексей Левинсон — руководитель отдела социокультурных исследований «Левада-Центра», связанный с этой организацией практически с момента ее образования. Левинсон преподает, пишет постоянные колонки в «Неприкосновенном запасе», на Ютубе можно отыскать немало записей, где он рассказывает о роли социологии в противоречивых российских реалиях. Но самое важное — его эти реалии как раз не пугают и Левинсон отнюдь не считает, что занимается бесполезным делом. Опросы, по его словам, не обеспечат нам «желаемого» режима, но как минимум расскажут обществу, в каком режиме оно сейчас пребывает.

Книга небольшая, однако автор подходит к теме с разных сторон, успевая рассказать и откуда общественные опросы вообще взялись, и как они сегодня проводятся, и что значат (как интерпретировать) их результаты. Это никакое, конечно, не «введение в предмет» — скорее, знакомство с профессией, такая короткая экскурсия по некрупному, но весьма важному заводу, чью продукцию никто никогда не трогал руками.

В книге можно выделить примерно три главных сюжета. Первый — исторической. Наверное, больше для проформы Левинсон напоминает, когда соцопросы впервые появились (самое начало XIX века в США), не без укора добавляя, что в России в это время на повестке были совсем другие вещи; более интересен и ему, и читателям советский период, особенно момент горбачевской перестройки, когда и у нас задумались о важности непосредственного разговора с обычными гражданами.

Второй сюжет — технологический, здесь процедура опроса (которые ведь бывают разные: анкетирование, живое интервью или по телефону) подробно разбирается. Как собирают выборку для очередного опроса — другими словами, как по ответам 1 600 человек можно получить представление обо всей стране; кого именно спрашивают на экзитполах (оказывается, не всех подряд, а только каждого седьмого или тринадцатого, при этом «если идут двое — посмотрите, кто вам нравится больше, и возьмите другого»); почему голос условной бабушки «весит» столько же, сколько следящего за актуальными новостями клерка.

И третий сюжет, самый, наверное, нужный, посвящен тому, что на самом деле значат итоги опросов, проводимых еженедельно. Это и вправду не всегда поймешь, учитывая, что наиболее часто респондентам задается довольно общий вопрос, в ответ на который можно было бы долго рассуждать. По этой теме самая содержательная глава — последняя (которая «вместо послесловия»), где говорится о рейтинге Путина и о том, что имеют в виду, когда пишут, что определенный процент жителей «одобряет» его деятельность. Что именно они одобряют и, главное, почему — вот это и есть настоящая социология, пожалуй.
Купить на Лабиринт.ру

Белла Шагал. Горящие огни. М.: Текст, 2018. Перевод с французского Натальи Мавлевич

Белла Шагал (Розенфельд) — супруга великого художника, которую он запечатлел не только на самой известной своей картине «Над городом», но и на многих других. Она стала для него постоянной музой, а он для нее — вечным предметом восхищения; она следовала за ним в переездах, помогала, а он вписал ее навечно в историю искусства в качестве главной своей героини. К сожалению, для широкой публики она так и осталась той самой героиней; тем же, кто изучает историю еврейской нации и по этой теме собирает бесчисленные артефакты, она известна еще и как автор мемуаров о своем детстве.

В 1935 году Белла с Марком посещают еврейские гетто в Вильно и Варшаве. Видимо, из какого-то подсознательного чувства (или даже предчувствия), из-за стремления сохранить себя и свою национальную культуру, Белла берется за мемуары, в которых она с прямолинейным простодушием и, может, излишней скрупулезностью описывает еврейское детство в Витебске. После прочтения текста, столь насыщенного еврейским контекстом, начинаешь понимать, почему все это обязательно нужно было записать.

Действующие лица — родители Беллы, няни и учителя, служители церкви и прихожане, соседи и друзья; кажется, сюда попали буквально все, кто был в поле зрения маленькой девочки Баси, и даже удивительно, что уже взрослая Белла не стала «анализировать» каждого из персонажей и делить их на важных и не очень. Хоть повествование и оформлено художественно, первичная цель автора все-таки музейное сохранение их имен и того образа жизни, которым они жили. Здесь есть что сохранять: детство героини, да и юность, целиком пришлись на дореволюционные времена. И хотя сама она ощущала свою национальную принадлежность, но не слишком строго следовала всем религиозным правилам, ее семья все же отмечала нужные праздники и была вполне себе традиционной еврейской семьей.
Купить на Лабиринт.ру

Кристиан Крахт. Мертвые. М.: Ад Маргинем Пресс, 2018. Перевод с немецкого Татьяны Баскаковой

Бывают фильмы, которые по странному стечению обстоятельств попадаются на глаза фрагментами: мы видели их не раз, но всегда — только с середины или отдельными (причем одинаковыми) кусками. Посмотреть такой фильм полностью, от начала до конца, со временем становится чуть ли не предметом азарта. Похожие ощущения — будто случайно просмотрел или прочел совершенно разные части одной и той же истории — вызывают и книги Крахта, но такого оригинала, где эти части наконец складываются в «нормальное» повествование и всё встает на свои места, просто нет.

В «Мертвых» тоже так. Номинальные главные герои действуют согласно формальному сюжету, который, впрочем, рассеивается по ходу повествования, а отдельные сцены будто вырваны из разных книг — более того, в них каким-то образом оказались знакомые персонажи. Это похоже на игру в ассоциации, когда автор предлагает карточки с небогатым набором материальных признаков — пароход, пистолет, Чарли Чаплин, — чтобы тут же разыграть сцену, прямо противоположную тем ассоциациям, что пришли нам в голову. Вся книга — просмотр карточек, и, чтобы собрать из них логическую цепочку, нужно или вглядываться в мельчайшие детали, которые и станут связующими звеньями всей истории, или смириться с тем, что никакой истории и нет.

Формальный сюжет выглядит так: в 1930-х годах молодой, но в душе «стареющий» швейцарский режиссер едет в Японию — не только снять фильм по поручению, но и просто развеять кризис, в котором он оказался. Немецкая кинокомпания посылает туда героя, просто потому, что его не жалко, — мало ли что там в этой Японии может приключиться. Письмо с просьбой о приезде режиссера в кинокомпанию пишет сотрудник японского министерства культуры, который таким образом хочет поднять на новый уровень японское кино. Он обращается к немцам, так как с детства глубоко интересовался германской культурой и незаметно для себя стал работать на Германскую империю. Невеста «стареющего» режиссера, как ни странно, уже давно дожидается его в Японии, впрочем, уже успев положить глаз на привлекательного чиновника. Словом, Крахт, ирония которого здесь сочится почти что из каждой страницы, будто издевается над самой идеей сюжета, ломая и выворачивая его как куклу из поролона (и тот факт, что книга написана по схеме организации спектакля в японском театре Но, не сильно-то нам помогает).

Крахт — один из тех авторов, которым скучно называть вещи своими именами; из тех, кто не облачает свои мысли в слова, а находит для них чувственные или визуальные аналоги; из тех, для кого состояние героя гораздо важнее его действий; из тех, кто в итоге обращает доморощенные читательские ассоциации против них самих. Главное здешнее состояние — «безмолвная меланхолия». Именно она толкает героев на «патетичные жесты» назло себе и всем вокруг, а потом погружает в расслабленное созерцание прекрасного сада, она превращает любую сцену в сгусток абсурда, заставляет всматриваться в цвет лоскутов кожи, откусанных от кончиков пальцев, — наконец, она ведет героев к неминуемой смерти. Если и есть тут какая-то «ось», проведенная меж двух континентов, то это страшно напряженная струна-граница, где сходятся вселенская упорядоченность, всечеловеческий поиск смысла и всеобъятное эстетическое наслаждение.

Если смысл так и не найдете, вам, кстати, может помочь послесловие переводчика, предлагающего еще несколько вариантов прочтения хитроумного текста.
Купить на Лабиринт.ру

Мин Чжин Ли. Дорога в тысячу ли. СПб.: Аркадия, 2018. Перевод с английского Ольги Чумичевой

В небольшой и еле-еле справляющийся с долгами пансион, который Чанджин держит одна со своей дочерью Сонджей, приезжает незнакомец, чей отец тут якобы уже гостил несколько лет назад. Чанджин помнит того постояльца (как, пожалуй, и всех), но на первых порах не придает этому никакого значения и принимает гостя с обыкновенным радушием. Чанджин из-за бедности своей семьи когда-то вышла замуж за человека с заячьей губой и искривленной ногой, потеряла троих детей и, кажется, повидала уже слишком много, а потому просто живет без оглядки на время — хотя ей всего 37. Однако этот визит будто заново запускает давно заброшенный, но еще работающий механизм.

Роман корейской писательницы (написанный, впрочем, в США) начинается в конце XIX века и рассказывает обо всех основных потрясениях, пережитых корейским полуостровом в веке двадцатом. Самый болезненный исторический эпизод, конечно, оккупация страны японцами; несколько поколений героев вообще никогда не жили в «свободной Корее». Годами накапливаемая обида накладывает отпечаток на настроения умов — если говорить о мужчинах; женщины же, привыкшие к своей довольно скромной роли, продолжают заботиться о сохранении дома, семьи и потомков. Есть такой жанр — история века через историю семьи, и наоборот. Этот как раз тот самый случай. Учитывая, как мы мало знаем о Корее (как и ее соседях — Китае и Японии), чтение это получается чуть ли не энциклопедическое.
Купить на Лабиринт.ру

Читайте также

«Есть только страшная единственность жизни»
Роман о морфиновом путешествии художника Хаима Сутина к Богу
12 октября
Рецензии
«В Советском Союзе за одно слово „социология” книга отправлялась в спецхран»
Фрагмент книги Алексея Левинсона «Как считают рейтинг»
6 октября
Фрагменты