«Соцсети — новое общество спектакля»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— Когда вы впервые заинтересовались научной фантастикой?

— Мой интерес к научной фантастике ограничивается довольно коротким периодом подросткового возраста. Я открыл ее для себя примерно в восемнадцать лет. В течение нескольких лет я читал практически исключительно фантастику и делал это почти одержимо, но постепенно перешел к более разнообразному чтению.

В то время англоязычная научная фантастика была в значительной степени представлена американскими писателями. Я понял, что большинство из них интересуют вещи, которые мне либо не нравились, либо были совершенно чужды: империи, политическая власть, крупный бизнес, оружие, религия, военная мощь, освоение новых территорий, технологии и так далее. Меня гораздо больше интересовали вещи, которые имели значение лично для меня: литература, искусство, музыка, экология, кино, язык, секс и так далее. Я восхищался американской научной фантастикой и получал удовольствие от ее чтения, но хотел чего-то другого — и, как мне казалось, лучшего.

В Британии в то время, в 1960-е годы, появилось несколько молодых писателей. Мы были примерно одного возраста и придерживались сходных взглядов. Все мы были разными, но нас объединяло ощущение беспокойства и неудовлетворенности состоянием научной фантастики. Иными словами, фантастическое оказалось захвачено не теми писателями и стало восприниматься как нечто, что должно писаться исключительно в таком ключе. В значительной степени это продолжается и сегодня.

Когда я начал писать, я понял, что метафорические возможности фантастики все еще открыты для серьезного исследования и что до сих пор их по-настоящему никто не изучал. Я чувствовал себя скованным широко распространенным предубеждением литературного мира против научной фантастики, а также общим упрощением, которое несли с собой кино- и телевизионные экранизации и которое столь легко принималось массовой аудиторией. В начале писательской карьеры я сознательно решил дистанцироваться от жанровых установок и американских традиций в литературе.

Я твердо убежден, что фантастическое — важнейшая сила литературы. Все мои книги в той или иной степени имеют фантастическую природу, но почти никак не связаны с жанровой научной фантастикой.

— А что важнее в научной фантастике — идея или содержание?

— Я редко читаю научную фантастику, поэтому не чувствую себя вправе судить о жанре в целом. Я могу ответить только применительно к собственным книгам, которые совершенно не похожи на современную научную фантастику. Я предпочитаю называть их фантастической литературой — гораздо более древней традицией, чем жанр научной фантастики, изобретенный по коммерческим причинам. 

Ни идея, ни содержание не важнее другого. Они одинаково важны. Но столь же важны изображение характера, создание атмосферы, стиль письма, социальная и практическая убедительность, сила сюжета — и многое другое. Все это составляет единое целое, и для меня все имеет одинаковый вес. Важно понимать, что написание фантастической литературы предъявляет к писателю те же требования, что и создание любого другого вида художественной прозы. 

— Почему писатели-фантасты обычно мрачно смотрят на будущее?

— В этом вопросе содержится предпосылка, с которой я не согласен. Если говорить лично обо мне, я смотрю на будущее скорее оптимистично, хотя, как и многие люди, тревожусь о том, что нас ждет.

Теоретически можно было бы сказать, что художественная литература почти всегда рассказывает о конфликте — эмоциональном, психологическом или физическом, — и это может создать впечатление, будто писатели настроены мрачно. Но, на мой взгляд, гораздо точнее судить об этом по тому, каким образом пишутся романы. 

Многие читатели говорят, что хотят счастливого или удовлетворяющего финала, однако по-настоящему это возможно лишь в литературе, построенной по формуле, или в сатире. Большинство серьезных писателей исходят из молчаливого предположения, что у жизни нет «конца» — кроме того единственного, которого все мы боимся. Поэтому многие хорошие писатели приходят к неопределенному финалу: четкая развязка казалась бы неестественной.

Разумеется, это может не удовлетворить читателя, который хочет знать, «что произошло в конце». Но преимущество неоднозначной концовки в том, что она создает ощущение неопределенности. Точно такое же, какое дает реальная жизнь. Читатель остается наедине с прочитанным и продолжает обдумывать книгу. А это может привести к переосмыслению всего произведения. 

Это не означает, что неоднозначный финал — обязательное условие серьезной литературы. Скорее это ее следствие. Благодаря ему художественное произведение запоминается и становится более личным, более понятным каждому отдельному читателю.

— Закончился ли XX век в литературе?

— Если я правильно вас понял, думаю, ответ заключается в том, что написание романов всегда находится под угрозой, всегда подвергается риску, постоянно испытывает давление коммерческих и других негативных сил. И все же литература продолжает существовать: появляются молодые писатели, меняются стили и читательские ожидания, возникают новые литературные моды. Так было на протяжении всего XX века — и то же самое происходит сейчас.

Например, в последние годы романы стали значительно длиннее — по крайней мере, в англоязычной литературе. Когда я впервые начал покупать книги, будучи читателем, средний роман занимал менее двухсот страниц. Теперь «средняя» книга, скорее всего, будет насчитывать более трехсот страниц, а многие романы гораздо длиннее. 

На первый взгляд очевидная причина заключается в том, что большинство писателей отказались от текстов, сделанных от руки, или от машинописных текстов. И то и другое требовало немалых физических усилий, а работа профессиональной машинистки часто обходилась дорого. Компьютер избавил писателя от всего этого. Но я подозреваю, что дело не только в физической свободе, которую дает компьютер.

— Какой величайший роман XXI века вы могли бы назвать?

— Мы прожили менее двадцати двух лет XXI века. Если бы вы задали мне этот вопрос относительно романов XX века, мне пришлось бы упомянуть «Улисса», «Уловку-22», «Бледный огонь», «Раковый корпус», «Расписную птицу», «Великого Гэтсби», «Волхва», «1984», «Бойню номер пять» и множество других книг. Все они были написаны и опубликованы после 1922 года. Поэтому ответ на ваш вопрос прост: пока слишком рано это знать!

— В одном из интервью вы сказали, что ваш любимый русский писатель — Владимир Набоков. Почему не Михаил Булгаков? Ведь Булгаков имеет гораздо больше общего с научной фантастикой, чем Набоков. Хотя оба, конечно, не являются писателями-фантастами.

— Я люблю ранние рассказы Набокова, написанные по-русски и, насколько я понимаю, по-немецки, а позднее переведенные на английский. Как вы знаете, в последние годы жизни он вместе с сыном Дмитрием переводил свои произведения на английский, а некоторые книги сразу писал по-английски. Несколько его романов — настоящие шедевры, особенно «Бледный огонь» и «Лолита». Мне очень близки его интерес к форме, к языку. Его автобиография — классика.

Из других русских писателей я прочел и высоко ценю всего Ивана Бунина, превосходного писателя, которого сейчас, по крайней мере за пределами России, знают недостаточно, — а также некоторые произведения Чехова и Тургенева. С сожалением должен признаться, что пока не прочел ни одной книги Булгакова. Несколько лет назад я открыл для себя украинского писателя Андрея Куркова и получил огромное удовольствие от его книг.

— Когда вы сами пишете, важно ли для вас, как роман будет воспринят читателями?

— В литературе есть только два действительно важных человека: писатель и читатель. Между ними возникает множество отвлекающих посредников: издатели и их сотрудники, критики, рецензирующие книгу, система доставки книг в магазины, реклама, создаваемая для того, чтобы книгу продавать. Но когда все это неизбежное исчезает и читатель наконец садится читать написанное автором, возникает настоящая связь. Автор обращается непосредственно к читателю, а читатель отвечает ему. Чтение книги — уникальный, глубоко личный художественный опыт. Хотя я никогда не пишу исходя из предполагаемых ожиданий аудитории, я стараюсь не забывать, что книга — это форма общения, причем форма особенно интенсивная и способная провоцировать мысль. 

— Сделали ли «Престиж» или «Опрокинутый мир» вас писателем первого ряда в Англии?

— Если и сделали, я этого не заметил. Я всегда воспринимал себя как писателя «стабильного состояния»: я создаю корпус произведений, которые следует рассматривать как единое целое, без каких-то отдельных вершин на протяжении пути.  

Оба названных вами романа были впервые опубликованы без особого ажиотажа. «Перевернутый мир» получил отрицательные отзывы в Британии и США, что меня, конечно, расстроило. Лишь позднее, когда книга вышла во Франции и Советском Союзе, ее начали понимать. С «Престижем» все произошло ровно наоборот: книга получила хорошие отзывы, но продавалась плохо и в конце концов вышла из печати. Только десять лет спустя, после того как Кристофер Нолан снял по ней фильм, люди снова начали читать роман и обращать на него внимание. К тому времени, разумеется, я уже написал другие книги.

— Фильм «Престиж» Кристофера Нолана радикально отличается от книги. Как вы к этому относитесь?

— Мне нравится экранизация «Престижа», и, думаю, это, вероятно, лучший фильм Кристофера Нолана на сегодняшний день. У меня есть некоторые претензии к нему, но они незначительны. В целом я восхищаюсь тем, что Нолан и его брат Джонатан Нолан, написавший адаптированный сценарий, сохранили верность истории романа, одновременно рассказав ее совершенно иначе.

— В романах «Сновидения Уэссекса» и «Фуга для самого темного острова» вы показываете упадок западной цивилизации. Неужели все действительно будет так плохо в Англии и вообще в мире через пятьдесят или сто лет? Каковы ваши прогнозы?

— В мире постоянно происходят плохие вещи. Начинается голод, вспыхивают войны, происходят землетрясения, терроризм уносит жизни, распространяются болезни. Если бы плохие события были единственным, что происходит в мире, жить в нем было бы ужасно.

Но мы не замечаем множества хороших вещей, которые рождаются незаметно, оставаясь пока за пределами нашего поля зрения. Рождаются блестящие люди, однако проходят многие годы, прежде чем они становятся взрослыми и начинают играть заметную роль. Медленно прорастают идеи, но никто не подозревает, к чему они приведут. Возникают амбиции. Кто-то мечтает об изобретениях. Этот процесс продолжается постоянно, но всему требуется время, чтобы воплотиться и повлиять на мир, когда новое поколение взрослых выходит на сцену. Все это уравновешивает темные стороны действительности. Жизнь продолжается и для большинства остается выносимой.

Однако все мы станем жертвами климатической катастрофы. Это не «предсказание». Это факт. Мир должен прекратить сжигать ископаемое топливо, уничтожать природные среды и леса, заставлять автомобили ездить повсюду, летать на самолетах через весь мир без всякой необходимости, обстреливать города ракетами и взрывчаткой. Кто должен пойти на эти жертвы? Обычные люди склонны предоставлять принятие подобных масштабных решений своим политическим лидерам. Но политики в большинстве случаев бесполезны, а в некоторых — прямо опасны. В решении климатического кризиса они ничуть не лучше, чем в решении любых других проблем. Теперь пришло время всем остальным взять дело в свои руки и действовать. Мы должны согласиться на более простую жизнь: выключать свет, резко сократить потребление мяса, сажать деревья, покончить с властью транснациональных корпораций. 

— В своих романах вы развиваете идеи эскапизма — отмены событий, изменения судьбы, — а само путешествие на Архипелаг грез заставляет нас выбирать одно из наиболее оптимальных возможных решений. Как писатель-фантаст вы отдаете, почти по-набоковски, приоритет содержанию перед формой. Не так ли?

— Если вы говорите, что в моих книгах есть нечто, напоминающее произведения Набокова, я должен воспринять это как огромный комплимент. Для меня он — мастер. Я никогда не мечтал бы приблизиться к его достижениям. Но мы восхищаемся такими писателями, как Набоков, еще и потому, что они служат нам примером, доказывая: подобные вещи вообще возможны. 

Я стараюсь передать то настроение, которое часто ощущаю в рассказах Набокова: иронию, возникающую из невинности человеческого существования и из сознательного пренебрежения тем воздействием, которое наши желания оказывают на эту невинность. Мне также близки его любовь к природе и понимание внутренней силы отдельного человека.

— Джон Фаулз назвал вас одним из самых талантливых и поэтичных писателей-фантастов. Дорожите ли вы этой оценкой? 

— Джон Фаулз оказал большое влияние на мой подход к писательству в начале моей карьеры. Когда он написал ту рецензию на «Сновидения Уэссекса», я, конечно, был чрезвычайно польщен, и издатели тут же начали использовать его слова в рекламных материалах. 

Несколько лет спустя мистер Фаулз опубликовал большую рецензию на «Престиж». На этот раз книга ему не понравилась, и он прямо об этом сказал. Для меня это было интересно еще и потому, что его рецензия оказалась одной из очень немногих отрицательных рецензий на «Престиж». В этой статье он упомянул, что его прежняя похвала была напечатана на передней обложке «Престижа», и сказал, что к новой книге относится уже не столь восторженно, но от своих прежних слов отказываться не собирается. Мне показалось, что это несколько испортило удовольствие от прежней моей удачи. 

— В чем, на ваш взгляд, феномен гламура и почему вы выбрали это слово в качестве названия одного из своих самых известных произведений? 

— Слово glamour имеет шотландское происхождение и впервые появилось в литературе в 1720 году. Молодой человек, влюбленный в девушку, мог захотеть сохранить ее только для себя. Тогда ему следовало обратиться к деревенскому колдуну и попросить наложить на нее заклятие гламура. Когда девушка оказывалась околдована и становилась glamorous, она получалась невидимой для других мужчин. Сегодня слово «гламур» относится к человеку знаменитому, красивому, окруженному вниманием, — то есть, напротив, к человеку чрезвычайно заметному. Но первоначальный смысл был прямо противоположным: невидимый, скрытый, незамеченный, пленник собственной невидимости.

Название само пришло ко мне, когда я узнал эту историческую легенду о заклятии гламура. Оно точно описывает центральный образ романа: группу или класс людей в современном мире, которые совершенно нормальны, за исключением одной особенности: что-то в их поведении, взглядах и психологическом устройстве делает их незаметными для окружающих. Иными словами, практически во всех отношениях они невидимы. 

— Живем ли мы в «обществе спектакля», которое когда-то описал Ги Дебор?

— Да. Но тот спектакль, который описывал Дебор, возник в полной мере только после его смерти. Новый спектакль — это опыт социальных сетей. Две тысячи лет назад Сократ опасался, что всеобщая грамотность приведет к появлению мнимой мудрости у людей, которые на самом деле не мудры, а лишь обладают информацией. Лучшего определения социальных сетей никогда не было сформулировано.

Платон добавлял, что грамотность изменит образ мышления людей, ослабит память и способность судить, перенесет власть от просвещенной элиты к популистской массе и в результате отрицательно повлияет на общественный порядок. Платона тревожило то, что именно будут писать и что люди станут делать с прочитанной информацией. Это изменит существующий общественный порядок и может дать власть тем, кому недостает мудрости, необходимой для управления. Вот оно — новое общество спектакля. Посмотрите на Facebook*! И плачьте! 

— Ваша жена и дочь тоже писательницы. Создает ли постоянное общение с людьми, которые сами пишут, благоприятную для вашей работы атмосферу?

— Нет. Мы редко говорим о писательстве, разве что по каким-то практическим вопросам.

— Есть ли в вашей семье дух соперничества?

— Нет. Мы поддерживаем друг друга.

— У вас есть друзья-писатели?

— Среди моих друзей есть несколько писателей. Но я дружу с ними не потому, что они писатели. Просто многие люди, которых я встретил в течение жизни, интересовались литературой, книгами, писательством и всем, что с этим связано. Неизбежно некоторые из них становились моими друзьями.

— Чего нам ожидать от вас в ближайшем будущем? 

— Сейчас, в середине 2022 года, я жду выхода нового романа «Жди меня завтра» (Expect Me Tomorrow). В Великобритании он должен выйти в середине сентября. Не знаю, когда запланировано его издание в США. Роман раскрывает необычную последовательность событий, которая начинается в середине XIX века со случайной смерти на леднике, затем включает серию мелких преступлений против уязвимых женщин и заканчивается приближающейся тепловой смертью мира в середине XXI века. Все эти события связаны друг с другом косвенным образом. Это оптимистический роман, основанный на научных представлениях о климате и необходимости ответственного отношения к климатической проблеме.

После этого, в первой половине 2023 года, должен выйти еще один мой новый роман — совершенно другой. Он называется Airside и посвящен той особой зоне международных аэропортов, где перестают действовать привычные правила нормальной жизни. Здесь все определяется сочетанием бруталистской архитектуры, навязчивой безопасности, ограничений свободы передвижения, анонимности, безликой еды и бесконечного ожидания. Книга рассказывает об известной голливудской звезде, которая исчезает в закрытой части аэропорта и больше никогда не появляется.

Сейчас я работаю еще над одной новой книгой. Пока у меня есть лишь очень смутное представление о том, о чем она будет. На данный момент моя задумка связана с творчеством Уильяма Шекспира. Возможно, эта идея не доживет до окончательного варианта книги, но с чего-то ведь надо начинать.

— Как вы живете сейчас? Что заставляет вас просыпаться каждое утро, что вас мотивирует?

— Хотя я уже несколько лет как переступил через порог пенсионного возраста, я продолжаю жить и работать так же, как делал это всю жизнь. Я не вижу смысла заниматься чем-то другим. Все, что я делаю, прямо или косвенно связано с книгами, которые я хочу написать.

Возможно, это прозвучит слишком одержимо, но на самом деле все не настолько серьезно: я езжу в отпуск, встречаюсь с друзьями, люблю ходить в рестораны и так далее. Я живу со своей супругой, писательницей Ниной Аллан, в уютном доме на небольшом острове у западного побережья Шотландии. Поскольку мы оба занимаемся своим делом, мы ведем тихую, спокойную жизнь, наслаждаясь великолепными пейзажами и своеобразным климатом Шотландского нагорья. У нас две кошки и на крыльце немало дохлых мышей.