Слово «смерть» не вяжется с ней

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Хорхе Луис Борхес говорил, что написал много некрологов никогда не существовавшим людям. И ни одного — о тех, кто жил в действительности. Кто знает, так ли это? Великому слепцу было важно, что сам жанр некролога переводит человека, которому он посвящен, в прошедшее время, в историю, в признание его смерти. Туда, где внутренний взор острее привычного зрения. Аргентинский классик был одним из любимых писателей Марии Федоровны Надъярных — о ней этот текст. Слово «смерть» не вяжется с ней. Она избегала банальностей, и я бы не хотел, чтобы эти слова воспринимались как некролог. Но как размышление о ней — друзья, даже не самые близкие, называли ее Машей, — о ее страсти к филологии, о Латинской Америке. И о том, что было утеряно в последние годы. 

Биографическая канва шьется на историческом фоне, и несколько стежков кажутся необходимыми. Родилась Маша в 1963 году в семье, глубоко укорененной и в истории, и в литературе. Ее мама, Нина Степановна, была выдающимся советским филологом, занимавшимся тем, что на филологическом жаргоне называлось «националами» — национальными литературами СССР. Тогда это была важная, хотя и не во всем продуманная попытка подчеркнуть культурную индивидуальность каждого из народов Советского Союза.

В биографии всегда хочется увидеть какую-то предопределенность. Но диктуется она задним числом, когда мы уже знаем, кем человек стал. В случае с Машей от этого чувства никуда не уйти. Потому что слишком ярким был ее талант и слишком страстными (и внимательными к книге) оказались ее предки: евреи, русские и украинцы. Наверно, латиноамериканистика, или, как поправила бы Маша, «ибероамериканистика», была, среди прочего, предопределена школой, где она училась, — имени Мигеля Эрнандеса, с очень приличным уровнем испанского.

Маша — ученица Светланы Пискуновой, первой за долгие годы исследовательницы испанской литературы, которая вернула в науку целостное представление о филологии: к примеру, необходимость изучать «Дон Кихота» не только с точки зрения истории романа как жанра, но и как феномен духовной культуры Испании. Повезло Маше и в аспирантуре, где она слушала лекции Сергея Аверинцева и многих других выдающихся ученых. Фундаментальная эрудиция сочеталась у нее с открытостью к методам — и к построению сложных концепций. (Если будет написана история советской и российской филологии, исследователи, вероятно, обратят внимание, что перестройка и последовавшие за ней девяностые не только демонтировали «единственно верный» метод, но и побуждали молодых ученых опираться на свои силы — в отсутствие традиции. И пожалуй, одна из причин промаха современной гуманитарной мысли России как раз и была в том, что далеко не у всей «научной молодежи» оказались силы, чтобы двигаться самим. Маша — исключение.)

Теперь несколько слов о совершенно особом положении ибероамериканистики в Советском Союзе. Как известно, после победы Кубинской революции начался настоящий бум латиноамериканской культуры. Но у него была своя предыстория: важное, пусть и неоднозначное участие СССР в Гражданской войне в Испании помогло воспитать целую плеяду если не выдающихся испанистов, то прекрасных знатоков языка и переводчиков. Советская власть вкладывала в свою интересную и мощную (хотя и противоречивую) культурную политику в отношении Латинской Америки лучшие силы исследователей и переводчиков. Это был тот редкий случай, когда даже методология, предложенная советскими учеными, оказалась принята в самой Латинской Америке, а ключевая для своего времени книга «Новый латиноамериканский роман» Веры Кутейщиковой и Льва Осповата сыграла важную роль не только в истории, но и в теории литературы. Но после 1991 года Россия, хотя и заявила о своем наследовании Советскому Союзу, эту традицию ибероамериканистики фактически оборвала. Не стало так называемых направлений подготовки, профилей и специализаций, а самое главное — исчез взгляд на великую ибероамериканскую культуру как на единое целое.

Все это ощущается сейчас, когда, к примеру, отменяется конференция о великом Марио Варгасе Льосе из-за его антивоенной позиции — и выясняется, что мы толком не знаем современную латиноамериканскую культуру, хотя она так необходима в современном мире. И особенно современной России — как альтернатива тому, что в чьем-то безумном историческом воображении называется «коллективным Западом». Маша писала: 

«Познавая собственные корни, вопрошая о собственной самобытности, латиноамериканская литература творит новый образ мира, создавая новые линии взаимосвязей и взаимозависимостей в мировом культурном пространстве, превращаясь в объект художественного подражания и пристального исследовательского внимания». 

Надо называть вещи своими именами: Россия предала советскую школу ибероамериканистики.

Для Маши все эти темы были, по выражению Мигеля де Унамуно, кровью ее души. Они «ей болели». Ее диссертация «Бразильская литература XX века: проблема становления национальной традиции» посвящена сложнейшей теме — отношениям модернизма и классического наследия как основе формирования идентичности в литературе. В бразильской литературе пересекались самые разные направления и течения, пересоздавая национальную идентичность. Машина гипотеза была необычной — по ее мнению, литература в большей мере, чем история, способна формировать сложные комплексы идентичности: 

«Вступая в период интенсивного становления, литература как бы искала опоры для достижения собственной целостности в апробированных формах и методах художественного и философского осмысления реальности. Устойчивая (пусть даже чужая) традиция становилась средством постижения своего, „неопределенного“ мира, помогала завершить неясные очертания собственного образа в „готовом слове“… Проблема самобытности — ключевая в латиноамериканском художественном сознании — неизменно связана с поиском некоего скрытого первоначала, первообраза мира, где осуществляется равенство полноте своего „я“; от которого идет дальнейшее обоснование своей онтологической единственности».

Кроме того, Маша обратила внимание на «реактивную» природу текстов бразильского модернизма: они возникли как стремительный отклик на небольшой, хотя уже очень яркий корпус предшествующей художественной словесности. Диалог между ними и позволил осмыслить отличия и сыграть ключевую роль в формировании бразильской — и не только — «картины мира».

Маша чувствовала актуальность и востребованность таких тем и, как сейчас понятно, опережала свое «научное» время лет на 10–20 — как и время своей жизни. Она отказывалась изучать литературу в отрыве от реальности, от контекста, в котором она создавалась, и, пожалуй, трудно не увидеть в этом наследование лучшим образцам гуманитарной мысли — главное же, своим учителям. Методологически Маша работала на пересечении социологии литературы, культурологии и того, что можно назвать литературной антропологией, исследуя, как соотносились между собой тексты и идентичность их создателей и читателей.

Не боясь больших и сложных вопросов, она шла на риск крупного мазка, штриха, обобщения. Этот взгляд на латиноамериканскую культуру как целостность давал уникальную панораму. Маша знала, говорила и писала обо всех латиноамериканских писателях, которых можно было бы собрать в некий канон — хотя бы по принципу многотомной «Истории литератур Латинской Америки», в работе над которой она принимала самое деятельное участие. Впрочем, к ее очеркам почти не применимо слово «история»: они написаны страстно и оценочно («потому что ибероамериканистика не терпит равнодушия», — говорила она), но всегда аргументированно. Маша искренне любила всех, о ком она писала, — она жила ими. И среди прочего именно за это качество ее так ценили: она могла воспроизвести не только так называемые место и роль писателя в истории литературы, но и дать критику его произведений, объяснить, чем он важен не только для филолога, но и для читателя.

Большая часть жизни и работы Маши была связана с Институтом мировой литературы, с отделом теории литературы, где оставались, к сожалению, уже немногие латиноамериканисты. Работая в этом отделе, она и подготовила главы для «Истории литератур Латинской Америки», около сотни статей для Большой российской энциклопедии (увы, не все они сейчас доступны), но главное — приняла участие в великом множестве конференций. Доклад был ее излюбленным жанром, ей было необходимо видеть живую реакцию (как и между текстами, она всегда в первую очередь искала следы их взаимодействия). Маша не раз говорила, что не может писать в стол и ей нужна какая-то цель. Между тем целей оставалось чем дальше, тем меньше: росла самоизоляция России, увеличивалась пропасть между академической и университетской наукой, уходили в прошлое целые поколения ученых. Не всегда Маша доводила свои доклады до публикации и уже переходила к следующим текстам, так что часть ее работ, судя по всему, еще не издана, как и не написано условной «итоговой» монографии. Думается, что конференции и доклады немного замещали Маше преподавание, хотя лектором она была прекрасным и откликающимся.

Маша стала одним из главных организаторов многих конференций, в том числе о феномене заглавия в мировой литературе (вместе с Юрием Орлицким) и об антропологии детства — и ярким и пристрастным участником теперь уже ушедших в историю «Бестиариев» Александра Махова и Алисы Львовой. Те, кто был на конференциях, Машу хорошо помнят: выступала и спорила увлеченно и остро, могла обидеться, но быстро — после одного перекура — отходила. Опять все нити сплетались в одно целое: она стремилась создать представление о литературе как о части духовной культуры, части социального тела, как о целостности, через которую репрезентирует себя то самое бытийное начало смысла, к чему и должен стремиться филолог. Ведь, цитируя Машу и одного из любимых ее писателей, Жозе Гимараинса Розу, «истинное писательство — ответственность перед словом, познание словесной реальности — оказывается синонимом богопознания и „помогает человеку победить зло“».

После 24 февраля Маша сделала единственный остававшийся у нее выбор. Как могла, она выступала против ужаса и безумия, разворачивавшихся у нее на глазах. Ее уволили из ИМЛИ из-за доноса, и российская гуманитарная наука потеряла последние годы творчества одного из лучших своих филологов. К счастью, научная жизнь не ограничивается академическими институтами, и Маша стремилась продолжить ее как «независимый исследователь» — сейчас этот статус приобретает особое значение. Маша жаждала вернуться в публичное пространство, и ближе к концу хотя бы отчасти ей это удалось. Остались лекция о диктатуре в латиноамериканском романе на фестивале «Душно» в Переделкине; участие в телевизионном «Наблюдателе», посвященном ее любимому Марио Варгасе Льосе; и, к сожалению, самое последнее — удивительно теплый разговор о современном испанском романе в книжном магазине «Поляндрия Letters». Она смогла пробить стену молчания вокруг себя. Но это отняло у нее слишком много сил.

Следующим нашим совместным появлением на публике должно было стать выступление на весеннем non/fiction, приуроченное к выходу испанских исторических романов, изданных или переведенных к 90-летию начала гражданской войны в Испании. Теперь Машиного выступления не будет. Ее уход почему-то кажется почти закономерным особенно сейчас, когда ценности, за которые она страстно и благородно билась пером и бумагой, оказались попраны и уничтожены грубой силой. Не так давно ей приснилась параллельная реальность, в которой нет войны, все люди — братья, и все немного похоже на одну из борхесовских библиотек, где от случайного соседства друг с другом книги (и люди) обретают новые смыслы.