Русская национальная Библия

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Андрей Десницкий. Доктор филологических наук, библеист, переводчик

Синодальный перевод — это, конечно, русская национальная Библия, и я думаю, что очень нескоро он уступит это место какому-то другому переводу. Может быть, никогда. Точно так же у англоязычных народов есть Библия короля Иакова — ей уже больше 400 лет. За это время язык очень сильно изменился, но все равно — это национальный перевод. Несмотря на то что существует несколько переводов Библии на английский, некоторые считают, что Библия короля Иакова — единственный правильный. 

Синодальный перевод по многим причинам не дотягивает до современного уровня. Я вспоминаю ныне покойного Михаила Петровича Кулакова — адвентистского пастора и вообще одного из видных деятелей российского адвентизма. В советское время он сидел за свою веру. Его следователь рвал Библию (естественно, Синодальную, другой не было) у него на глазах и топтал ногами. За то, что он ее читал и распространял, он провел несколько лет в заключении. Вместе с тем, как только это стало возможным, в 1990-е годы, он создал Институт перевода Библии в Тульской области. Там он подготовил новый перевод Библии на русский язык (я тоже участвовал в этом проекте, в ветхозаветной части), потому что прекрасно понимал недостаточность Синодального перевода при всей своей личной любви к нему. Это связано прежде всего с языком. Новый Завет был переведен еще в 1810–1820-е годы, то есть в ту эпоху, когда проза Пушкина еще не была написана, и тот русский литературный язык, который мы считаем классическим, еще не сложился. По своему стилю это в лучшем случае Карамзин, если не более ранние тексты. Да, конечно, Синодальный перевод возник позже, но новозаветная часть была отредактирована. Редактировать и переводить заново — это все-таки немного разные вещи. То есть язык тяжелый, язык допушкинский. Это во-первых. 

Во-вторых, кроме тяжести языка есть еще и некоторая неадекватность с точки зрения фактологии, с точки зрения экзегетических решений, потому что наука все-таки не стоит на месте. Безусловно, каких-то радикальных открытий с тех пор было немного, но они были. И некоторые места в Ветхом и Новом Завете прочитываются сегодня по-другому. Не радикально, еще раз скажу, но сущностно по-другому. Отчасти потому, что была проведена большая работа над рукописями. Современные переводы делаются с самых древних манускриптов, а Синодальный был сделан с так называемого Textus Receptus — общепринятого традиционного текста. Он не хуже, чем самые древние рукописи или критические издания Библии, просто он другой. Еще более сложная ситуация с Ветхим Заветом. Ветхий Завет в Синодальном переводе, по сути, уникальный. Это его достоинство, но и недостаток. Уникальный с точки зрения текстологической базы, потому его переводили в основном с еврейского масоретского текста, но в большом количестве мест, особенно значимых с точки зрения догматики и богословия, перевод правили по греческому переводу — Септуагинте. В результате возник текст, который и масоретский не отражает, и Септуагинту не отражает, а нечто среднее между ними. Сегодня практически все переводы Ветхого Завета делаются с масоретского текста. Очень хочется увидеть когда-нибудь перевод с Септуагинты. На большинство главных европейских языков он уже сделан. На русском его нет.

Переводоведческая наука не стоит на месте. Сегодня мы гораздо лучше понимаем какие-то вещи, которые, может быть, не были ясны 150 или даже 200 лет назад. Современные переводы, как правило, отходят от дословности. Да и язык меняется. Есть, конечно, анекдотические примеры, когда в Синодальном переводе появляются влагалища и седалища. Сегодня даже как-то неловко эти слова произносить. Но влагалище — это всего лишь ножны, а седалище — это всего лишь сиденье. Их заменить было бы нетрудно. Но как заменить какие-то устаревшие синтаксические конструкции? Русский язык позволяет переводить с древнегреческого дословно. Но за этой дословностью может иногда исчезать смысл. Я в свое время занялся переводом Нового Завета и начал с посланий ровно потому, что я видел — Синодальный перевод остается зачастую просто невнятным. Слова все ясны, а какие нет — в словаре можно посмотреть, но общий смысл фразы остается загадочным. 

Сейчас есть много русских переводов. Один из них, перевод Нового Завета, подготовил я. В этом году, надеюсь, выйдет второе издание. В нем очень много исправлений по замечаниям читателей и по моим собственным размышлениям. Конечно, я далеко не единственный, кто над этим работал. Есть очень неплохие переводы Российского библейского общества, Института перевода Библии имени М. П. Кулакова. Есть и другие переводы разного качества, не всегда высокого, но это совершенно нормальный процесс: у нас в конце концов есть разные переводы других классических произведений мировой литературы. Переводов Корана у нас несколько на русском языке. Ничего удивительного, что существуют разные переводы Библии.

Кроме того, наверное, должно быть несколько переводов самых значимых текстов, потому что они по-разному видят оригинал. Перевод — это всегда немножко потеря. Я иногда это сравниваю с фотографией. Например, может быть много фотографий одного и того же человека. В зависимости от погоды, освещения, настроения фотография передает только какую-то одну сторону. Переводчик всегда что-то теряет. Переводчик всегда привносит свое субъективное. В идеале он должен стремиться к полной объективности, но это недостижимо в полной мере. Поэтому если мы видим перед собой несколько переводов, то можем сравнивать и глубже понимать смысл оригинала. Даже если знаешь язык оригинала. Я вот могу читать Новый Завет по-гречески без особого труда. Но если я хочу понять смысл какого-то высказывания, я обязательно смотрю разные переводы — не только русские. Потому что ни один перевод не может передать всех вариантов толкования, всех тонкостей, всех аллюзий. И зачастую даже те переводы, с которыми я внутренне не согласен, помогают мне понять глубже, что в этом тексте сказано или что в нем можно прочитать. Почему я сделал свой перевод Нового Завета? Потому что не было ни одного перевода, который я считал бы для себя достаточно хорошим. А писать нужно только те книги, которые ты хотел бы прочитать, но до тебя их еще не написали. Я в этом уверен. Это не значит, что ни один другой перевод мне ничем не помог. И тем более это не значит, что другим читателям нужен только мой перевод. Если меня спросят, какой перевод самый лучший, конечно, я скажу, что мой. Иначе бы зачем я его делал. Если вы спросите про Ветхий Завет, я назову переводы Российского библейского общества и Института перевода Библии имени М. П. Кулакова. У кого-то будут совершенно другие предпочтения. Это абсолютно нормально. И бывают не только разные люди, но и разные ситуации. Какие-то переводы хорошо читать в церкви за богослужением. Это будут переводы более консервативные, торжественные и дословные, тесно связанные с богослужебными текстами, чтобы были видны цитаты, аллюзии, реминисценции. А какие-то переводы скорее миссионерские — они предназначены для людей, не погруженных в церковную субкультуру. Для них очень важно показать смысл. И пусть даже что-то потеряется, но зато они увидят динамику, увидят библейские события как что-то, что могло произойти лично с ними. Они могут увидеть, что происходило с людьми, похожими на них. 

Есть много разных других способов употребления, много разных аудиторий, поэтому множественность переводов — это уже реальность и в русском языке, и во многих других языках народов России. В качестве консультанта я до сих пор работаю в Институте перевода Библии, располагающемся в Москве. Я помогаю переводить библейские тексты на разные языки народов бывшего СССР. Там тоже иногда возникает такая ситуация, даже в языке относительно небольшом, например в алтайском, что существует два перевода. Разные по своим задачам, аудиториям. Иногда еще и диалекты подключаются. Бывает, что в языке два или три значимых диалекта, и каждая группа этого народа хочет видеть Библию именно на своем. В Осетии, например, говорят на иронском и дигорском. Это два разных языка. Близких, родственных, но разных. Одного иронского перевода недостаточно. Сейчас ведется работа над переводом Библии на дигорский язык. Или, например, мордовских языка два: эрзя и мокша. Так что в этом нет ничего удивительного. Может быть, настанет время, когда будут существовать переводы на разные варианты русского языка. Это не обязательно территориальные диалекты. Это может быть, например, молодежный язык с каким-то неологизмами. Или язык старшего поколения. Пока этого нет, но я вполне себе такое представляю.

Михаил Селезнев. Профессор Института классического востока и античности ВШЭ. В 1991–2010 годах главный редактор Российского библейского общества (покинул должность из-за несогласия со стилистикой нового перевода Нового Завета). Член библейско-богословской комиссии РПЦ. В 2011 году один из авторов проекта документа Межсоборного присутствия РПЦ «Отношение Церкви к существующим разнообразным переводам библейских книг»

Синодальный перевод — часть нашей истории. В каком-то смысле героическая, потому что его создатели были вынуждены буквально бороться за право переводить Библию на русский язык. Начало Синодального перевода восходит к деятельности Российского библейского общества времен Александра I. Когда оно было закрыто, работа продолжалась благодаря вере и стремлению отдельных энтузиастов. Только спустя более чем 50 лет после начала перевода он наконец получил благословение Святейшего Синода. Мы не можем не быть благодарны тем, кто, несмотря ни на что, этот перевод создал. 

Синодальный перевод был с нашим народом в самые трудные его годы, когда тексты Библии как-то оставались в сознании народа именно благодаря тому, что существовал перевод на русский — славянскую Библию немногие могли читать даже до революции. Синодальный перевод — это, можно сказать, Библия новомучеников.

Но Синодальный перевод имел непростую историю возникновения — и это отразилось на нем. Он появился как компромисс между разными противоборствующими сторонами. Это касается двух аспектов. Во-первых, текстологии, во-вторых — языка и стиля. 

В начале XIX века традиционалисты, противники перевода Библии на русский язык, адресовали ему два упрека. Первый — текстологический. Традиционная славянская Библия в целом следует Септуагинте. А перевод Российского библейского общества начала XIX века делался с еврейского (масоретского) текста. В дальнейшем создатели Синодального перевода пошли на ряд компромиссов. Получился довольно странный текст, который не засвидетельствован в таком виде ни в еврейских, ни в греческих рукописях. 

В частности, хотя канонические книги Ветхого Завета в целом переведены с еврейского, внутрь вставлены чтения, взятые из греческой или славянской традиции. Иногда эти вставки отмечаются скобками, иногда вообще никак не отмечаются. Когда они отмечаются, возникает совершенно невозможная ситуация, когда один и тот же знак препинания, а именно скобки, используется одновременно и как знак препинания, и как текстологический значок, отмечающий вставку. Часто понять, в каком из двух значений эти скобки употреблены, можно только обратившись к еврейской Библии. Это привело к совершенно анекдотической истории, когда на основе православной версии Синодального перевода стали готовиться протестантские. В соответствии с протестантским представлением о Библии переводчик должен обращаться только к самым древнейшим источникам, к оригиналам. Поэтому те места, которые были вставлены в Синодальный перевод по греко-славянской традиции, в изданиях, рассчитанных на русскоязычных протестантов, должны быть убраны. А как это сделать? Издатели просто выкидывали места, которые были заключены в скобки, — и при этом наряду со вставками из Септуагинты были выкинуты также совершенно «невинные» места, где скобки использовались в качестве знака препинания. Когда я был главным редактором РБО в 1990-е, мы подготовили специальную брошюру для протестантской аудитории, где был дан полный список тех мест, которые «ни за что пострадали» и были безвинно убраны из существующих протестантских изданий.  

Второй компромисс Синодального перевода — в вопросе языка и стиля. Как я сказал, истоки Синодального перевода — это переводы начала XIX века. А это еще допушкинский язык. После запрета деятельности Российского библейского общества эти переводы продолжали полуподпольно перерабатываться и дорабатываться. С восшествием на престол Александра II проект перевода Библии на русский был официально реанимирован и переводчики вернулись к этим текстам начала XIX века. Но за это время русский язык изменился! Уже написали свои произведения Пушкин, Лермонтов, Гоголь. Живут и работают Тургенев, Достоевский, Толстой. Когда переводчики начала XIX века начинали свой проект, они ориентировались на нормы живого языка своего времени. А когда перевод был одобрен Синодом в 1876 году — эти нормы уже были в давно прошедшем, допушкинском времени. 

При этом вот что интересно. Я сравнивал текст 1876 года с первыми переводами Российского библейского общества начала XIX века. Так вот: язык переводов начала XIX века был намного более живым, чем тот язык Синодального перевода, который мы имеем сейчас. Текст 1876 года намного больше пропитан церковнославянизмами. Это тоже результат компромисса — противники перевода Библии на русский язык утверждали, что нельзя священный текст излагать простонародным языком. В результате язык Библии 1876 года оказался намного более засушенным и церковнославянизированным, чем язык первых переводов РБО. То есть живой русский разговорный язык шел в одну сторону, а язык Синодального перевода — в прямо противоположную. 

Вот какую характеристику Синодальному переводу в 1917 году в докладе «Собор и Библия» дал Иван Евсеевич Евсеев — председатель русской Библейской комиссии, созданной на Всероссийском Церковном Соборе 1917–1918 годов:

«…Этот перевод завершен, правда, недавно — всего в 1875 году, но на нем вполне отразились все особенности не любимого детища, а пасынка духовного ведомства, и он неотложно требует пересмотра или, еще лучше, — полной замены. <…> Его оригинал не выдержан: то он передает еврейский оригинал, то греческий текст LХХ [Септуагинты], то латинский текст, — словом, в этом переводе сделано все, чтобы лишить его характера целостности, однородности. <…> Гораздо существеннее его литературная отсталость. Язык этого перевода тяжелый, устарелый, искусственно сближенный со славянским, отстал от общелитературного языка на целый век: это совершенно недопустимый в литературе язык еще допушкинского времени».

На начальном этапе к переводу приложили руку много энтузиастов. А к завершающему этапу подходят как раз слова Евсеева о «пасынке духовного ведомства». Последний этап требовал элементарной редактуры. Ее не было. Скажем, один и тот же израильский город Хацор передается четырьмя разными способами: Асор, Гацор, Асир и Насор. 

За прошедшие полтора века наука о переводе сильно изменилась, как и наши познания древних языков. С точки зрения современной науки в Синодальном переводе много ошибок, неточностей, несоответствия современным представлениям о значении еврейских слов. Библеистика за это время невероятно шагнула вперед. В России в начале XIX века, по сути, нормальной гебраистики не было. Она только сейчас начинает у нас понемногу складываться. 

Что делать? То, что когда-то говорил Евсеев про полную замену, — это можно было сказать в 1917 году. С тех пор Синодальный перевод стал частью нашей истории, Библией новомучеников. Взять и выкинуть его в архив невозможно. Но, конечно, наряду с Синодальным переводом должен появиться новый перевод, который должен, во-первых, быть выдержан с точки зрения текстологии; во-вторых, ориентироваться на современный русский язык; в-третьих, находиться на уровне современной библейской науки и, в-четвертых, быть хорошо выверен и вычитан.

Анастасия Медведева. Религиовед, библеист, кандидат философских наук 

Дата празднования 150-летия синодального перевода Библии весьма условна, поскольку отсчитывается от 1876 года. Однако Новый Завет был переведен и опубликован почти на 60 лет ранее, а редакция полного текста в современной орфографии и с выделением неканонических книг Ветхого Завета последовала лишь 80 лет спустя. То есть привычному для нас изданию русской Библии всего около 70 лет.  

Тем не менее ввиду долгой жизни этого текста (в сравнении с другими, более молодыми переводами) он оказывается самой тиражированной и самой цитируемой версией Священного Писания на русском языке. Если мы возьмем Библию в обычной библиотеке, то, скорее всего, это будет именно Синодальный перевод. И если мы возьмем любой русскоязычный комментарий или даже перевод святоотеческих сочинений, увидевший свет с конца ⅩⅠⅩ века и фактически до начала ⅩⅩⅠ века, то, вероятно, библейские стихи будут приводиться и комментироваться именно в версии синодального текста. В широком употреблении синодального текста его главная сила. Он воспринимается большинством рядовых читателей и «пользователей» текста как фактически бесспорный авторитет. На его основе написаны пособия для духовных школ, да и неортодоксальные христианские движения и общины использовали его на протяжении десятилетий. Это значит, что Синодальный перевод часто может использоваться и как общая точка для начала межхристианского диалога — что с миссионерской, что с экуменистической целью. Годы его почти абсолютного господства в русскоязычной среде создали авторитет этого текста, который трудно пошатнуть. 

Отчасти это достоинство является и недостатком. Людям, воспитанным в советское и постсоветское время, трудно принять мысль о вариативности библейского текста. Сама возможность появления новых переводов рассматривается критически, чуть ли не как посягновение на святое. Вместе с тем не только синодальное издание на протяжении своей истории, но даже и сами библейские тексты по своей природе вариативны. Одни и те же сюжеты многократно пересказываются в разных библейских книгах немного по-разному; святые отцы часто цитируют Писание небуквально. Гегемония какой-то одной версии в данном случае противоречит самому духу традиции. 

О недостатках Синодального перевода сказано уже много. Наиболее очевидный из них — искусственная сакрализация языка, выглядевшего тяжеловесным даже на момент первого издания. Отдельные обороты со словами «ибо» или выражения вроде «отверзши уста» едва ли можно назвать удобочитаемыми на современном русском. Иногда дело доходит до противоречия самому синтаксису: фраза «Я есмь пастырь добрый» фактически представляет собой языковое смешение. В русском не нужен глагол-связка (да ведь в русском и нет формы «есмь», а требуемая форма здесь могла бы быть «есть»), а в церковнославянском требовалось бы иное местоимение («азъ»). Кроме того, в русском определение обычно стоит перед определяемым словом, если нет каких-то причин для другого порядка слов (акцентуации или ритмики). По-русски эта фраза звучала бы «Я — добрый пастух». 

Однако же выискивать недоработки перевода, которому в отдельных частях уже более двухсот лет — дело неблагодарное. Синодальный текст безусловно важен как свидетельство коллегиальной, соборной (а порой и мучительной) работы. Пожалуй, ни один современный перевод не может похвалиться подобным. 

Павел Тогобицкий. Пастор церкви евангельских христиан-баптистов «Благодать» (Бердск), проректор Новосибирской библейской богословской семинарии.

Синодальный перевод Библии для большинства российских христиан, особенно для тех, кто обратился к вере в XX веке, остается по-настоящему родным и глубоко любимым. Именно через него многие из нас впервые услышали Слово Божие, его строки все еще звучат на наших богослужениях, он чаще всего используется при личном чтении Писания. Поэтому для меня естественно ценить этот перевод, он важная часть моего церковного детства и нынешней жизни.

К тому же Синодальный текст во многом сформировал язык российского евангельского христианства. Мы до сих пор общаемся друг с другом его оборотами. Эти выражения вошли в плоть нашей проповеди, молитвы и песен. Отказаться от них значило бы обеднить наш язык веры.

С литературной точки зрения Синодальный перевод остается выдающимся достижением. Он обладает редкой возвышенностью, ритмичностью и поэтической силой. Это помогает памяти удерживать Слово. Множество верующих знают большие отрывки Писания наизусть именно благодаря красоте слога. Переводчики действительно были людьми высокой филологической культуры: они обладали глубоким чувством как древних языков, так и литературного русского языка своего времени.

Вместе с тем сегодня мы не можем игнорировать объективные ограничения, которые становятся все заметнее. Русский язык сильно изменился, и такие слова как «толикий», «кольми паче», «лоно», «чрево», архаичные грамматические формы и синтаксис требуют от новообращенных усилий, чтобы просто понять смысл. Для молодежи и людей, пришедших из светской среды, этот языковой барьер порой оказывается серьезным препятствием на пути к Писанию.

Кроме того, текстология за полтора столетия продвинулась далеко вперед. Мы располагаем гораздо более древними и качественными рукописями, чем те, которыми пользовались в середине XIX века. Современные критические издания текста Ветхого и Нового Завета позволяют исправлять некоторые места, опиравшиеся на поздние и менее надежные чтения. Развитие библейской лингвистики, семантики, знания исторического и культурного контекста, экзегетических методов дает сегодня возможность точнее передавать многие нюансы оригинала — идиомы, грамматические особенности, стилистические регистры, богословскую нагрузку отдельных слов и конструкций. Поэтому современные переводы (при всех их недостатках) в ряде случаев действительно ближе к смыслу оригинала.

Наконец, любой перевод, включая Синодальный, несет на себе отпечаток богословских акцентов и предпочтений той церковной среды и того исторического момента, в котором он создавался. Абсолютно нейтрального перевода не существует.

Итак, Синодальный перевод был и остается благословенным трудом своего времени. Мы продолжаем им дорожить. Но Церковь имеет обязанность двигаться дальше, используя все лучшее, что накоплено библейской наукой за последние полтора века, чтобы Слово Божие звучало для новых поколений так же ясно и сильно, как оно звучало для наших предшественников.

Александр Гуртаев. Пастор церкви «Любви Христовой» (Самара), магистр богословия в области греческого языка и Нового Завета

150 лет с момента публикации полной Библии в Синодальном переводе — это серьезный срок. Именно он определяет ценность этого текста и его проблемы.

Мое личное знакомство с Библией в Синодальном переводе состоялось в возрасте десяти лет, когда я осмысленно прочитал все четыре Евангелия. Тогда началось постепенное формирование моего мышления под влиянием Библии. Конечно, главное влияние оказало само содержание библейской литературы. Я благодарен своим родителям за то, что они привили мне привычку читать Библию ежедневно. Именно самостоятельное чтение познакомило меня с Богом-Творцом и подвигом Иисуса на Голгофском кресте, убедило меня в порочности мира и моего сердца и указало на выход в виде веры во Христа. Однако влияние оказал и сам язык Синодального перевода. Поскольку он определял ту субкультуру, в которой я рос, можно сказать, я научился говорить на «синодальном» диалекте русского языка, который пропитан устойчивыми выражениями, игрой слов и даже юмором из библейского текста. Подобно барышне-крестьянке у Пушкина, я тоже могу переключаться на разные манеры речи. Конечно, язык Синодального перевода староват. Но он понятен не меньше, чем язык «Илиады» и «Одиссеи» в переводе Гнедича и Жуковского. Наши дети младшего школьного возраста до сих пор в шутку называют друг друга «пышнопоножными» или «псицами»! 

Еще в молодости я увлекся изучением древних языков и особенно греческого койне. Затем работа с текстами на языках оригинала стала моей профессиональной деятельностью. Мой интерес к языкам никогда не угасал, хотя, видимо, коптский будет моим последним рывком из-за ограничений возраста. Конечно, изучение Библии на языках оригинала раскрывает недостатки Синодального перевода и его проблемы. Хотя он буквален в разумных пределах и весьма поэтичен, местами он непоследователен. Не до конца ясна его текстологическая основа, но зато очевидны богословские предпосылки редакторов перевода. Ну и конечно, никуда не денешь старый язык! 150 лет — это огромный срок для языка. Язык Синодального перевода с трудом понятен большинству представителей молодого поколения. Явно назрела нужда в новом переводе, как и в обновленном внимании к содержанию самой Библии.

Сейчас я занимаюсь переводом библейских текстов в рамках проекта Евангельский перевод Библии. Подробнее с этим проектом можно ознакомиться на его сайте, а также в этом видео.