Каждую неделю поэт и критик Лев Оборин пристрастно собирает все самое, на его взгляд, интересное, что было написано за истекший период о книгах и литературе в сети. Сегодня — ссылки за первую неделю ноября.

1. Умер Владимир Маканин. Для «Медузы» о нем написала Галина Юзефович: «Удивительным образом на протяжении пяти долгих десятилетий своей литературной карьеры он сохранял способность говорить про универсально важное, вместив в себя и хрущевскую оттепель, и брежневский застой, и тектонические сдвиги восьмидесятых-девяностых, и даже „путинскую стабильность” нулевых. <…> Слово „хамелеон” в нашей культурной традиции имеет сугубо негативные коннотации: принято считать, что стойкость, твердость и постоянство лучше пластичности, изменчивости и адаптивности. Судьба Владимира Маканина, актуального и успешного в разные (драматически разные) времена, — лучшее свидетельство обратного». В статье не забыты ни тексты Маканина о советском абсурде семидесятых, ни роман 2008 года «Асан», вызвавший ожесточенные споры.

В «Коммерсанте» о Маканине говорит Михаил Трофименков: «Маканин по большому счету отказывал индивиду в свободе воли, считал экзистенциальную конкуренцию законом природы и пессимистически взирал на жизнь, в которой неумолимо возрастала энтропия. Логика часто попадала впросак в столкновении с конкретными коллизиями, которые Маканин, однако, живописал отчетливо и не без натурализма».

«Известия» публикуют ранее не издававшееся интервью Зои Игумновой с Маканиным: оно было взято в 2008-м, когда вышла экранизация рассказа «Кавказский пленный». «В мире с пленными закончат нескоро. И это самое жуткое. Такое будет и в 2010-м, и в 2050-м, и через две тысячи лет после нас. Да и при египетских фараонах тоже случалось сплошь и рядом. Запросто представляю, как два египтянина в набедренных повязках ведут через пустыню плененного финикийца. <…> В рассказе фигурирует мальчик неземной красоты, а еще красивые солдаты вокруг. Но знаменитое выражение Достоевского — „красота спасет мир” — в этой истории не срабатывает», — говорит Маканин.

2. На «Радио Свобода» — два материала о писателях, ставших жертвами сталинских репрессий. Константин Азадовский в разговоре с Андреем Филимоновым вспоминает дело Николая Клюева (о расследовании Дениса Карагодина, изобличившего прямых убийц поэта, мы недавно писали): «Клюев был поэт, а поэты нуждаются в читателях и даже слушателях. Но поскольку в 20-х годах его не печатали, то он охотно читал свои поэмы знакомым в ленинградских и московских квартирах. В частности — „Погорельщину”. Эти выступления собирали много людей. Сохранились воспоминания о том, как прекрасно Клюев читал свои произведения. И конечно, НКВД об этом знало. В руки следствия попали клюевские стихи со строчками о Беломорканале. <…> На мой взгляд, независимо от того, участвовал Сталин в его судьбе или нет, Клюев как поэт, как общественная фигура все равно был обречен».

Борис Парамонов и Александр Генис в очередном выпуске своей программы обсуждают «Голый год» Бориса Пильняка — «первый советский роман» и при этом «не единый роман с фиксированным сюжетом и четкой системой персонажей, а некий импрессионистический коллаж, подчас очень выразительный и впечатляющий».

3. На «Кольте» опубликовали посвященный Алексею Ремизову фрагмент воспоминаний Бронислава и Ариадны Сосинских, записанных в 1969 году Виктором Дувакиным. Здесь — мистификации (или, вернее, литературное хулиганство) Ремизова, любившего опубликовать фотографию неизвестных людей с подписью «Марина Цветаева в кругу друзей», или рассказать какую-нибудь неправдоподобную историю о другом писателе; сведения о первых годах Ремизова в эмиграции, разговоры о подготовке его книги в СССР («Твардовский не любит Ремизова») и анекдот о беседе Ремизова с Вячеславом Молотовым: «„Ну как вам теперь живется?” — спрашивает его Вячеслав Михайлович. „Все у нас, — говорит, — плохо”. — „Почему же плохо? Материально плохо?” „Нет, — говорит (к тому времени у него дела материальные улучшились), — нет, мышка, мышка повадилась”.  „Какая мышка, — вздрогнул Вячеслав Михайлович, — какая мышка?” — „Вот мышка из соседней квартиры повадилась ходить. И вот, понимаете, шуршит-шуршит. Ну я пойду открою дверь — она входит. И мы так всю ночь беседуем вместе”. А Вячеслав Михайлович совершенно не понимал, что это такое: импровизация ли, издевательство над его постом министра иностранных дел или это враги какие-то там завелись в его квартире».

Там же — два стихотворения о сексуальном насилии, взгляд с двух сторон: Оксаны Васякиной («он сказал что для него это был важный акт / через насилие надо мной он обрёл утерянный фаллос / он сделал это специально») и Константина Шавловского («она говорила нет / и тогда я взял ее на руки / 
и перенес на диван // а когда понял что она / действительно не хочет // просто потрахаться // было уже поздно // мы молчали / пока не пришло такси»). Хочется, честно говоря, воспринимать эти тексты в отрыве от голливудской злобы дня: это просто очень важно и страшно.

4. На новом портале «Русская культура» Александр Марков размышляет о параллелях между поэзией Олега Охапкина и живописью Михаила Шварцмана. Марков отталкивается от определения барочного концепта, находя его у обоих своих героев: если «Шварцман… исходит из того, что мир вещей не воспринимается, а проходится насквозь», постепенно проникает сквозь изображаемое, всегда помня о точке отсчета, то Охапкин также «представляет время как картографирование реальности»: при этом, хотя «память о времени предметна», важнее здесь не предметы, а само время, метод, помогающий созерцанию и исследованию.

5. На «Арзамасе» Анастасия Першкина разбирает главные цитаты Достоевского — от «Красота спасет мир» до «Константинополь — рано ли, поздно ли, должен быть наш» и «Если Бога нет, то все позволено»; последней фразы Достоевский никогда не писал, ее сконструировали «из разных реплик литературные критики и читатели». Пожалуй, самое любопытное изыскание — о фразе подпольного человека «Свету ли провалиться, или мне чаю не пить?»: выясняется, что чай у Достоевского — своеобразное «мерило достатка».

6. «Троицкий вариант» беседует с директором ИМЛИ Вадимом Полонским; получилось одно из самых увлекательных интервью последнего времени. Полонский рассказывает о конфискованном ОГПУ дневнике Андрея Белого: «По всей видимости, дневник Белого мыслился им как едва ли не главное, центральное произведение. <…> Он занимал где-то 150 авторских листов. Почему мы это знаем? Потому что Белый в „Ракурсе” фиксирует количество страниц, которые были написаны за предшествующие месяцы. Это один из самых больших текстов Белого. Его утрата может быть сопоставлена с утратой второго тома „Мертвых душ”». По словам Полонского, свидетельств уничтожения дневника нет: возможно, когда-нибудь он будет обнаружен в архивах ФСБ.

Кроме того, Полонский рассуждает о рэп-баттлах и Оксимироне («Меня порадовало использование им редких, изысканных ритморифмических решений. Скажем, гипердактилическая рифма — рифма, когда ударение падает на четвертый слог с конца. Редкая вещь для русской поэзии») и рассказывает о трех новых филологических журналах ИМЛИ, которые в пику научной коммерции было решено выкладывать в открытый доступ: «Это позиция. Как мне кажется, большое зло современной научной инфраструктуры — это монополизация подписок и индексов цитирования несколькими крупными компаниями, которые диктуют свои условия и тем самым резко завышают цены, ставят свои фильтры. <…> Для нас важно не играть в симулякры. Для нас важно знание как таковое. Статьи, которые служат знанию как таковому, должны дойти до потребителя».

7. В Electric Literature Кристофер Янсма рассказывает о самом драматическом эпизоде в жизни классика бразильской литературы Клариси Лиспектор. Однажды в 1966 году она уснула с непогашенной сигаретой. Начался пожар; проснувшись, писательница, чтобы спасти свои рукописи, попыталась потушить его голыми руками. Она получила ужасные ожоги — особенно пострадала правая рука, которой она писала. Неоконченные рукописи погибли.

«Я потеряла способность быть человеком, — признавалась Лиспектор несколько лет спустя. — Я больше не знаю, как им быть». Она говорила, что не напишет больше ни одной книги — «слишком больно». Но впоследствии Лиспектор все же написала несколько романов, которые критики относят к числу ее лучших работ. Для этого она полностью изменила свое письмо, стала другим писателем. Ей помогли в этом психотерапевт и особенно ассистентка Ольга Борелли: ее «неизменная преданность и интеллектуальная близость» позволили писательнице завершить свои замыслы. Борелли посвятила свою жизнь помощи Лиспектор. Она не только утешала ее и заботилась о ней, но и доводила до завершенности разрозненные записи: последняя книга Лиспектор «Дыхание жизни», собранная Борелли, вышла уже через год после смерти писательницы. В ней действуют Автор и Ангела — два альтер эго Лиспектор, но, по словам Янсмы, еще ощутимее здесь присутствие Борелли, называвшей свой метод работы «совместным дыханием».

8. В The Awl Сэм Кан рассуждает о пьесах драматурга и пулитцеровского лауреата Энни Бейкер — ее «тихом стиле», произведшем революцию в американском театре. Здесь «все замедлено, вводятся долгие паузы, действие пьесы протекает при комнатной температуре». Резкий контраст с обычной для американского театра сверхскоростью, особенно популярной после появления «синкопированного стиля» Дэвида Мэмета в 1970-х. Триумф «тихого стиля» Кан видит и у других авторов-американцев: в романах Бена Лернера (единственного на сегодня, по мнению Бейкер, достойного прозаика в США), Шилы Хети, Рэйчел Каск, Гарта Гринуэлла и других. «Есть определенная гордость в том, чтобы в твоем произведении было как можно меньше сюжета, как можно меньше драматизма: нужно придерживаться правды», — пишет Кан. Он напоминает, впрочем, что «тихий стиль» не новинка: тихи и Чехов, и Беккет, и французская «новая волна», и Кутзее; «вероятно, в любую эпоху „серьезное” искусство тише и медленней коммерческого».

9. В Hazlitt Тим Фалконер говорит о том, что мы потеряли, когда Леонард Коэн отказался от писательской карьеры. В 1970-е и 1980-е молодые интеллектуалы Монреаля, как раз люди поколения Фалконера, считали Коэна блестящим романистом, выдающимся поэтом и так себе музыкантом, хотя и ценили отдельные его песни. Фалконер вспоминает, как важны были для него книги Коэна в студенческие годы. Он жалеет, что Коэн не стал классиком канадской прозы — в том смысле, что когда канадская литература институционально встала на ноги (а произошло это как раз в начале 1970-х), Коэну это было уже не интересно. Фалконер описывает свое возвращение к роману «Прекрасные неудачники», который он много лет назад не смог прочитать; тогда критики называли его одновременно «грязным, тошнотворным» и «великолепно написанным», «самым отвратительным канадским романом» и «самой интересной канадской книгой года». Сам Коэн рекомендовал не относиться к своей книге, полной сексуальных сцен и религиозных провокаций, слишком серьезно. Фалконер боится, что не внял этому совету, и жалеет, что после «Неудачников» Коэн не написал ни одного романа. Он даже воображает альтернативную биографию музыканта:

«К семидесятым, когда люди начали воспринимать канадскую литературу как данность, я уверен, Коэн вступил бы в пору расцвета. Мы бы читали другие, не столь эротические его романы в школе, и они бы нам нравились. Он не штамповал бы роман за романом — мы знаем, как долго он работал над песнями, — но каждый становился бы событием и привлекал молодых поклонников, потому что его остромодность, кажется, была обратно пропорциональна его возрасту. Мы говорили бы о нем, как о Манро, Этвуд и Маргарет Лоренс. Он не был бы таким открытым, как Этвуд или Мордехай Рихлер, порой бы даже уходил в отшельничество, но, когда бы он давал интервью или о чем-то публично говорил, все бы обращали на это внимание и восхищались его романтическим глубокомыслием, его духовной мудростью и озорным остроумием. Люди, которых волнуют почести, взбесились бы, когда Нобелевскую премию дали бы Бобу Дилану, обойдя Коэна.

Мы все были бы ужасно опечалены его смертью».

Читайте также

«Доллары хотят меня!»
Рождение мотивационной литературы из духа позитивного оккультизма
28 февраля
Контекст
«Донцову нельзя. Она так подробно расписывает криминальный сюжет, что прям учебник»
Как передают книги в тюрьму и что читают заключенные
28 сентября
Контекст