«Размышляя о себе, он пишет о каждом из нас»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

В ночь с 16 на 17 июня 2026 года умер Карло Гинзбург. Нет нужды уточнять, кем именно он был — (микро)историком, историком искусства, филологом, исследователем литературы, историком идей, специалистом по истории религии, историком политической мысли и т. д.[1] Достаточно просто произнести его имя (или пропеть, как это сделали несколько сот слушателей одной из его лекций в Буэнос-Айресе в тот момент, когда Гинзбург вошел в аудиторию: «Olé, olé, olé, olé, Carlo, Carlo»). Едва ли я ошибусь, если предположу, что читатели «Горького» хотя бы однажды слышали о Гинзбурге, а многие знакомы и с его текстами, переведенными на множество языков. Прекрасно отдавая себе отчет в существовании дисциплинарных границ, в своей научной деятельности Гинзбург намеренно их не замечал: мировая слава ученого во многом связана с его необыкновенной эрудицией и готовностью интерпретировать культуру, не классифицируя ее в соответствии с академической номенклатурой. 

Помимо множества статей и монографий, которые будут читаться, переводиться и осмысляться в будущем, Гинзбург оставляет нам память о своих исключительных человеческих качествах: открытости, искренней радости от содержательного диалога, уважительном отношении к любому собеседнику (что не исключало готовности последовательно отстаивать собственные взгляды на мир и на науку), невероятной интеллектуальной щедрости и безграничном личном обаянии. Со дня смерти и прощания с Гинзбургом прошло совсем немного времени. Думаю, что сейчас я обладаю привилегией вспомнить о наших встречах. 

Уже много лет я постоянно занимаюсь переводами Гинзбурга: следить за развитием его мысли; видеть, как он движется от одного источника к другому; перемещаться между интеллектуальными контекстами, порой самыми неожиданными, — по-настоящему увлекательно. Одновременно манера Гинзбурга довольно сложно устроена: его стиль лаконичен, что-то необходимо угадывать, порой как будто он говорит: мне эта параллель представляется очевидной, надеюсь, дорогой коллега, тебе тоже, я не буду больше на этом останавливаться. Гинзбург как бы воспитывает своего читателя. Я уверен, что в русском тексте необходимо оставлять названия книг и понятий, которые сам автор приводит на иностранных языках, без перевода на итальянский. Он как будто призывает нас совершить дополнительное усилие, понять, о каком сочинении или концепте идет речь, еще раз остановиться и задуматься (при том, что в его работах нет ни тени назидательности или снобизма). Чтение текстов Гинзбурга — по определению медленное. 

Еще одна важнейшая особенность научного стиля Гинзбурга — его сверхрефлексивность: с одной стороны, он часто пишет о тех аналитических операциях, с помощью которых он интерпретирует тексты; с другой, сама его жизнь, память о прочитанных книгах и ученых разговорах, становятся конструктивными элементами научного разыскания. В этом смысле интеллектуальная биография Гинзбурга заключена в его сочинениях, он почти зримо в них присутствует. Автор не умер: читая Гинзбурга, мы видим живого человека, превращающего собственную умственную жизнь в объект пристального наблюдения. 

Автобиографические рассуждения Гинзбурга полны стремительных перемещений во времени. Это обстоятельство прежде всего касается словоупотребления: он нередко обращает внимание на то, как он сам использовал определенное понятие прежде, чем оно стало общеизвестным в науке (например, термины «микроистория» или «парадигма»). Такие расхождения указывают на наличие загадки, чего-то неясного и требующего истолкования. Гинзбург неоднократно напоминал, что важнейшая черта научного исследования — это неожиданные прозрения и открытия; то, что на английском языке называется serendipity, когда мы ищем одно, но находим совсем другое, нечто гораздо более ценное; то, что не сводится к нашим первоначальным гипотезам, но обнаруживается в ходе работы (в том числе по воле случая). Как следствие, сам процесс поиска и создает метод[2] . Вспоминая сегодня о моих встречах с Гинзбургом, я хотел бы пойти на этому пути — размышлений о скрытых смыслах, которые открываются гораздо позже. 

***

Впервые я увидел Карло Гинзбурга 13 февраля 2008 года в Европейском университете во Флоренции. В тот момент я был стипендиатом Макса Вебера, а Гинзбург был приглашен выступить с так называемой Max Weber Lecture, которая читалась один раз в месяц известными учеными из разных областей знания. Зная о моем увлечении микроисторией, руководство программы Макса Вебера предложило мне председательствовать на лекции Карло. Это выступление Гинзбурга сейчас хорошо известно, а его текст давно опубликован, в том числе и по-русски: «Fear Reverence Terror. Reading Hobbes Today», «Страх Почтение Ужас. Читая Гоббса сегодня». 

После лекции у меня появилась возможность поговорить с Карло. В то время я был страстно увлечен книгой «Indagini su Piero», которую впоследствии перевел на русский язык («Загадка Пьеро», «Новое литературное обозрение»). Одно из переизданий этой монографии (1994), открывшей серию «Микроистории» издательства Эйнауди (1981), содержало приложение, в котором Гинзбург изобличал сам себя. Исследование много критиковали, но никто из оппонентов не заметил подлинной ошибки: о ней написал сам автор, попутно обсуждая, какие из его выводов остаются релевантными, несмотря на досадную неточность. Я сравнил текст приложения с рассказами о Шерлоке Холмсе и в одном из докладов пытался доказать, что Гинзбург описывал своих критиков таким же образом, как Конан Дойл изобразил незадачливого инспектора Лестрейда. Узнав о результатах смелого сопоставления, Гинзбург засмеялся и сказал, что, разумеется, ничего подобного он не имел в виду, хотя, если вдуматься, идея хорошая. Статус моего наблюдения так и остается неясным: несомненно, уподобление критиков Лестрейду не входило в планы Гинзбурга, однако не всякая интерпретация сводится к авторскому намерению (о чем сам Гинзбург постоянно напоминал своим читателям, ссылаясь на Вальтера Беньямина). Оказалось, что параллель во многом совпала с полемической позицией автора, которая, учитывая его интерес к рассказам о Шерлоке Холмсе, могла проявиться бессознательно, на риторическом уровне, а затем оказалась подтверждена в нашем разговоре. 

Кроме того, я спросил у Карло совета о том, какие труды, созданные в духе «Загадки Пьеро», я мог бы еще найти. Гинзбург посоветовал мне книгу итальянского историка Роберто Дзаппери «Annibale Carracci. Ritratto di artista da giovane» («Аннибале Карраччи. Портрет художника в юности»), которая вышла в 1989 году в уже упоминавшейся серии «Микроистории». Эту работу я прочел много лет спустя, и она произвела на меня сильнейшее впечатление: Дзаппери (известный прежде всего великолепными исследованиями по интеллектуальной истории рода Фарнезе) блестяще реконструирует начальный, «болонский» период биографии братьев Карраччи и показывает, как они строили свою профессиональную идентичность на фоне семейной истории и социальных практик того времени, попутно истолковывая ранние картины художников. Гинзбург работал над книгой как редактор книжной серии. Ее сюжет мог быть ему небезразличен как жителю Болоньи. А кроме того, между монографией Дзаппери и лекцией о Гоббсе существовала косвенная связь: в разделе «благодарности» Дзаппери выражал признательность своему другу и многолетнему собеседнику Хорсту Бредекампу, автору одной из самых известных работ по иконографии «Левиафана», на которую ссылался Гинзбург. Книги Гинзбурга о Пьеро делла Франческа и Дзаппери о братьях Карраччи продемонстрировали впечатляющие возможности микроисторического метода в области (прежде всего, социальной) истории искусства. Старший современник Гинзбурга, Дзаппери умер в Риме 4 апреля 2026 года, Карло пережил его всего на три с половиной месяца.

***
В последний раз я видел Карло, будучи в гостях у него и у его жены, историка искусства Луизы Чаммитти, в Болонье, 6 августа 2025 года. В разговоре, помимо прочего, речь зашла о сюжетах, над которыми в тот момент думал сам Гинзбург. Он показал мне бумажный экземпляр книги «Leo Strauss: art d’écrire, politique, philosophie. Texte de 1941 et études» («Лео Штраус: искусство письма, политика и философия. Текст 1941 года и исследования», 2001), посвященной коллективному анализу знаменитого эссе Штраусса «Преследование и искусство письма». В особенности убедительной показалась Карло статья итальянского историка Джанлуки Мори «Преследование и искусство письма: Штраусс, Скиннер и Пьер Бейль». Восторженное упоминание об этой работе появляется в последней книги Гинзбурга «Il vincolo della vergogna. Letture oblique» («Узы стыда. Непрямые прочтения», 2025), в главе, которая называется «Читать между строк. Писать между строк. Штраусс/Кантимори» (стр. 240; в тот момент я только что прочитал прекрасную биографию Кантимори Джованни Микколи и поделился своими впечатлениями с Карло, который, как я позже понял, писал тогда о Штрауссе и Кантимори). 

Стремление Штраусса искать потаенные смыслы в политико-философских сочинениях прошлого, исключенные по вине цензуры или автоцензуры, вызвало критику знаменитого историка Квентина Скиннера в его ранней статье «Значение и понимание в истории идей» (1969). По мнению Скиннера, такая стратегия позволяет снять любые противоречия в концепции того или иного философа, сводя его утверждения в (мнимую) систему. Аргумент Мори в целом заключался в том, что Скиннер неверно интерпретирует точку зрения Штраусса, которая в действительности не столь примитивна и обладает несомненным аналитическим потенциалом, который, кроме прочего, прекрасно вписывается в методологическую программу самого британского специалиста. Последняя книга Гинзбурга скорее комплиментарна по отношению к Скиннеру: одна из глав («Гоббс и его невидимый собеседник. О рецепции „Рассуждения о добровольном рабстве“ де Ла Боэси») прямо посвящена классику Кембриджской школы и отталкивается от одного из его текстов. И тем не менее благодаря ссылке на «splendido saggio» Джанлуки Мори Гинзбург косвенно вступил со Скиннером в полемику.

Последнее обстоятельство напомнило мне еще об одной встрече с Карло. В июне 2015 года он был в Москве, и мне вновь представилась возможность поговорить с ним. В то же самое время мы с Тимуром Атнашевым готовили блок статей о Кембриджской школе в журнале «Новое литературное обозрение» и мечтали взять у Гинзбурга интервью. Гинзбург и Скиннер, два столпа современной интеллектуальной истории, были знакомы, интересовались схожими сюжетами (например, Макиавелли), а их подходы в чем-то казались нам близкими (не говоря уже о важности этих фигур для редакционной политики серии «Интеллектуальная история» издательства «Новое литературное обозрение», которую мы с Тимуром до сих пор курируем). Я заранее отправил Карло вопросы, но ответа не получил. Наконец, оказавшись по воле обстоятельств с Гинзбургом в одном автомобиле, я решил выяснить, что же все-таки он думает о нашем амбициозном плане. К моему разочарованию Карло наотрез отказался разговаривать о Скиннере и Пококе, сказав, что он не видит ничего общего между микроисторией и кембриджским методом. На мои робкие попытки возразить, что речь идет о двух отчетливо контекстуалистских подходах, Гинзбург заметил, что контексты все понимают по-разному. Тем дело и кончилось. Судя по «Узам стыда», отношение Гинзбурга к Скиннеру было более сложным. Рекомендуя мне статью Мори, Карло едва ли помнил о встрече 2015 года, однако в моем сознании два эпизода оказались неразрывно связаны друг с другом.

В конце разговора в болонской квартире Гинзбурга в августе прошлого года речь зашла о житейских материях. Живя в Риме, мы с семьей активно занимаемся культурным освоением региона Лацио. Воспользовавшись случаем, я спросил у Карло и Луизы, куда они посоветовали бы нам съездить. Первое, что они сказали, — совершенно необходимо отправиться в небольшой город Бомарцо и посетить так называемый Parco dei mostri. Это место, устроенное согласно причудливым фантазиям его владельца, римского нобиля Вичино Орсини, остается одним из самых ярких и одновременно загадочных явлений итальянской парковой культуры XVI века. Главным исследованием, истолковывающим удивительные постройки, гигантские скульптуры и странные надписи в Бомарцо, служит монография Хорста Бредекампа «Vicino Orsini und der heilige Wald von Bomarzo. Ein Fürst als Künstler und Anarchist» («Вичино Орсини и Священный лес Бомарцо. Государь как художник и анархист», 1985; ее я прочитал осенью 2025 года уже после беседы с Карло и Луизой). Как следует из раздела «благодарности», основные положения книги Бредекамп обсуждал с Роберто Дзаппери. Так моя первая и последняя встреча с Гинзбургом соединились между собой. 

***

Приведенные выше пересечения не призваны что-либо объяснить. Их функция состоит в другом: связывая отдельные наблюдения над собственным опытом и обращая внимания на незначимые на первый взгляд детали, мы формируем нашу интеллектуальную идентичность, создаем автобиографический нарратив и приписываем ему определенные смыслы. Речь не идет о чистой произвольности: уяснить значение события и оценить релевантность его истолкования — это важная задача, требующая, как учил Гинзбург, комбинации двух факторов: смелости при выдвижении гипотез и строгости при их проверке. Однако в этой самой точке наука смыкается с жизнью: ведь мы говорим не только об одной из парадигм исторического знания, но об определенном взгляде на мир, об умении разглядеть нечто, что остается за границами очевидного, но при этом не является фикцией. Как представляется, по этой причине книги Гинзбурга и кажутся столь притягательными, в том числе и тем, кто далек от предметов его штудий. Почти физическое присутствие автора в текстах, сопряжение научного и автобиографического нарратива указывают на более универсальную проблему — чтения окружающей нас реальности и определения нашего места в ней. Нематериальное наследство Гинзбурга, конечно же, заключено в его находках, идеях и советах, однако не менее ценной является и социальная функция его трудов: они дают ключ к критическому мышлению, в высшей степени оригинальному, свободному от догматизма и предрассудков, избегающему банальных и избитых истин. Кажется, что, размышляя о себе, он так или иначе пишет о каждом из нас. Именно поэтому множество людей в самых разных частях света оплакивает в эти дни смерть Карло Гинзбурга.