Размышление и вода обвенчаны навеки

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— Мы с тобой сейчас находимся на Хитровке — наверное, в одном из самых романтических, известных и исторически важных мест Москвы. Именно здесь вы открываете книжный магазин. Кто «вы»?

— Нас много. Прежде всего наша директор Анастасия Колесник. Александра Хлопонина, очень опытный и профессиональный менеджер закупок. Формировать ассортимент помогают те, с кем мне просто хотелось разговаривать о книгах. Когда открываешь магазин, нужно собрать полки не только для себя и не по какой-то одной теме, которой ты всю жизнь интересовался. При этом ты не библиотекарь и на самом деле еще не книготорговец, поэтому хочется разговаривать об этом с людьми из разных областей. Мы позвали кураторами нескольких очень уважаемых мной людей. Поэта, издателя и еще много кого Михаила Бордуновского. Искусствоведа Надежду Плунгян, за которой я уже много лет с восхищением наблюдаю. Востоковеда и основателя книжного магазина «Игра слов» Валентина Матвеенко, с которым я совсем недавно познакомилась и была совершенно очарована. Социолога, переводчика и невероятно эрудированного человека Дмитрия Безуглова. Редактора, а вообще-то по образованию молекулярного биолога Петра Фаворова. К ассортименту приложил свои усилия и автор нашего фирменного стиля Степан Липатов. Работать со Степой — это всегда удивление: никогда не знаешь, что он тебе пришлет. У него совершенно другой взгляд на все — очень свободный, очень легкий, поэтому мне так нравится та графика, которой мы разговариваем внутри магазина, на вывеске и так далее. Я начала с Насти, но потом разошлась и стала рассказывать про всех подробнее, а это очень важный в этом проекте человек. Она очень меня поддерживала, и благодаря ее экспертизе вообще не страшно в таком большом предприятии. У меня много идей, я многое могу сделать, но у меня в голове немножко каша. А Настя, наоборот, системная и внимательная. Это уже не говоря о том, что она историк по образованию и, например, исторические полки собирала именно она. Мы уделяем много внимания деталям: я уверена, что в нашем деле будут очень важны какие-то маленькие штучки — в том, как расставлены книги, какие на них наклеены стикеры, как на них свет падает и многое другое.

— Валентин Матвеенко находится во Владивостоке, Безуглов — в Кембридже, еще один куратор — в Европе. То есть это люди, разбросанные по миру. Твой экспертный совет почти утопическая история: они же не смогут постоянно работать в этом магазине. 

— Ну это все зависит от их желания.

— При этом ты состоявшийся художник, состоявшийся профессионал, на твоем счету много известных книг, ты работала в разных местах — от ABCdesign до Галеев-Галереи. И конечно, «Афиша». Расскажи о себе. Как ты дошла до таких мечтаний?

— Говорить о себе как о профессионале мне на самом деле очень сложно, потому что единственное, что я всегда, кажется, знала с абсолютной точностью, — это то, что я хочу заниматься книгами. Даже когда я поступала в университет, а это были девяностые годы… У меня есть подруга, замечательная искусствовед и куратор, моя ровесница, и мы однажды обсуждали с ней, как выбирали, куда поступать. Выбирали мы так: не на юридический и не на экономический, потому что все вокруг поступали туда, а нам очень хотелось чего-то другого. В итоге я пошла на историко-филологический факультет РГГУ, где мне никто не мешал читать книжки.

— Это были блестящие годы РГГУ, прямо лучшие.

— Это был самый хвостик блестящих лет, да: когда я заканчивала, все уже стало схлопываться, и даже не столько из-за климата в целом, сколько потому что люди стали уходить — не просто из РГГУ, из жизни. Но я успела послушать Гаспарова, Мелетинского, Манна. Нам читали лекции Зорин, Бак, Неклюдов, Гринцер. Я ходила на все семинары, которые вел Алексей Матвеевич Зверев и писала у него курсовые — написала бы, наверное, и диплом, но его не стало. Своим учителем я считаю Галину Даниловну Муравьеву, переводчицу Макиавелли и Данте, директора Итальянского центра РГГУ, в который я пошла учить итальянский третьим языком на четвертом курсе. В итоге все закончилось тем, что после университета пошла работать в итальянский центр лаборантом, начала преподавать итальянский и переводить с него. Потом так сложилось, что мои однокашники очень долго составляли довольно сильную социальную структуру в Москве. Не то чтобы я была ее важной частью — но лица узнавала. И по-прежнему из университета у меня остались друзья — вот, например, Надя Плунгян курирует у нас в магазине раздел искусства.

— Чем ты стала заниматься потом?

— После университета я преподавала итальянский и переводила — художественную литературу как раз немного, больше технические тексты. Я ведь успела по обмену поучиться в школе переводчиков в Триесте, поэтому умела и синхронить, и делать разные сложные технические переводы. Потом был важный перерыв, родилась дочь. А потом я работала в «Афише» и вообще в разных журналах, но это недолго продлилось. Довольно быстро я поняла, что журналистика не мое и что в мире глянца мне жить не хочется. Но и «Афиша» дала близкие связи: вот Илья Рудерман сделал специально для «Озера» одно очень прикольное начертание шрифта Kazimir.

— А потом ты стала иллюстратором.

— Да, и здесь сыграло огромную роль еще одно знакомство — с Натальей Михайловной Козыревой, искусствоведом и старейшим сотрудником Русского музея. От нее я подхватила присказку «Мы — хранители». А хранит она все эти годы самое лучшее — графику, рисунок XX века. Она открыла для меня советскую иллюстрацию, художников книги всех наших авангардов: первого, второго, третьего. 

— Но ты занималась прежде всего детской книгой?

— Много, но не только. Я делала разные зины и малотиражки, но с первым настоящим «взрослым» заказом ко мне пришел Михаил Котомин. Он попросил сделать иллюстрации к их теперь уже бестселлеру, который, по-моему, до сих пор переиздается — «Дресс-код. Голая правда о моде» Мари Гринде Арнтцен. Это легкое и очень популярное эссе, и правильным с точки зрения издателя ходом было заказать к нему картинки. 

Потом я стала рисовать все больше. Мне еще всегда хотелось поработать с камнем — с той особенной текстурой, которую дает ранним советским книжкам литография. Так я увлеклась печатной графикой. Поучилась и литографии тоже. В это время так сложилась наша жизнь, что мы несколько лет прожили в Барселоне. Там есть замечательный институт декоративно-прикладных искусств — Школа Массана. И у них тогда еще была — закрылась уже — одна из, по-моему, двух последних в Каталонии литографских мастерских. Я ходила туда на короткие курсы, в том числе на литографию, небольшой курс по иллюстрации прошла. В общем, я набирала все, что могла. Занималась экспериментальными печатными техниками. Я люблю печатать на чем угодно. Это один из самых счастливых процессов, которые доступны художнику. Ты и станок — это просто танец такой. Мне удалось в Барселоне поработать в мастерской Tinta Invisible, «невидимая тушь». Это мастерская, которую основал внук Жозепа Гиновара — важного каталонского графика. Там печатался Тапиес, там печатается Кентридж. Это тоже был для меня очень важный и очень интересный опыт. 

А потом получилось, что я решила подать серию своих работ на конкурс Болонской ярмарки детской книги. Там есть такая выставка иллюстраторов. Я была абсолютно неизвестным в мире иллюстрации человеком, когда меня выбрали на эту выставку. И первой молодой русской художницей, которая туда попала. Когда-то, еще с шестидесятых годов, наши художники туда ездили. Была какая-то программа сотрудничества с Болоньей на государственном уровне, и наши там получали премии, но взрослые, совсем другое поколение. А из молодых я была первой, никто этого просто не ожидал. Приехала и увидела огромный мир — очень открытый, очень интересный, очень разнообразный, где можно посмотреть удивительные южнокорейские книги, и итальянские, и американские, и русские, и польские. И действительно очень теплое комьюнити. Я увидела, что программу для иллюстраторов делает школа MiMaster: это годичный курс на итальянском в Милане. По-итальянски я говорю, мне было где остановиться в Милане, так что я решила, что это бинго; но уехать на год я не могла — у меня было уже двое детей, поэтому выбрала короткие модули. Один из них был посвящен тому, что там называют oggetto editoriale, издательским объектом, — разным штукам из бумаги, которые можно пускать в тираж. Нас научили руками работать с картоном, нас возили в типографию и объясняли, как устроена книга технически. Этот модуль вел Пьетро Корраини — внук основателя издательства Corraini. В общем, все это было очень интересно, и там я встретила издателя моей будущей книги «Соседи». На модуль про книгу-картинку к нам приехала acquiring editor издательства Chronicle Books — не редактор в привычном для нас смысле, который редактирует текст, а редактор, отвечающий за приобретение новых титулов. Она увидела мой проект, сделанный на основе того цикла, который выставлялся в Болонье. Ей он очень понравился. Они собеседовали нас вместе с агентом Дебби Бибо — тоже невероятной, невероятно интересной женщиной. Наполовину японка, наполовину еврейка, на третью половину — потомок американских аборигенов, которая выросла в Калифорнии и переехала в Милан. Изначально из мира фотографии, а потом перешла как агент в книгу-картинку, в детскую книгу. И они сказали, что хотели бы поработать со мной. Это ощущалось действительно как выигранный лотерейный билетик. Мне сказали: не беспокойся, если все будет хорошо, книга выйдет везде. И так и произошло. Ее перевели на одиннадцать языков.

— А по-русски она тоже вышла?

— И по-русски она вышла, в издательстве «Карьера Пресс», что тоже для меня было неожиданным. Мне очень понравилось работать с «Карьерой». Очень теплое семейное издательство, которое подошло ко мне с невероятным вниманием. Они ездили со мной в типографию в Ярославль, где я замучила печатника, говорила ему: «Представьте себе, это же рассвет!» И печатник закатывал глаза и говорил: «Ладно». В этой типографии, прямо скажем, работают на неидеальных машинах, им сложно добиться рассвета. 

Пока я рисовала «Соседей», мы познакомились с продюсером Андреем Гельмизой. Эта роковая встреча закончилась тем, что вместе с моими преподавателями из Милана и коллегами из Болоньи мы делали большую программу для иллюстраторов о детской книге на Московской международной книжной ярмарке. Было круто. Ярмарка должна была перезапуститься, но это была первая и последняя международная программа офлайн. В следующем 2020 году все уже происходило в зуме. После этого мы с Андреем очень много чего сделали. В Тобольске, например, была хорошая история. И у Андрея она по-прежнему продолжается — просто я, как мне кажется, выполнила там свою функцию. Я еще какое-то время продолжала работать на моих миланцев. Мы делали программу на ярмарке в Шардже. Благодаря им мне удалось съездить на самую веселую книжную ярмарку на земле в Гвадалахаре — такого количества танцев и текилы вокруг книг я себе даже представить не могла. 

Параллельно во время карантина меня пригласили в жюри конкурса на проекты детских иллюстрированных нон-фикшн книг, который организовывали «Ад Маргинем» и ABCdesign, вместе — «А+А». Я с удовольствием вошла в жюри и так сильно увлеклась заявками, что мне предложили их вести. Среди них была, наверное, самой удачной в итоге — «100 причин, почему плачет Лев Толстой» Кати Гущиной. Год я помогала с этими новыми титулами. Параллельно какие-то свои книжки делала. Потом мне предложили руководить «А+А» и запускать оригинальный каталог — коллеги хотели делать русские книжки, а не переводить. И это было правильное решение, потому что почти сразу, в 2022 году, стало понятно: Thames& Hudson больше не переведешь, такого больше не будет. Оказалось, конечно, все это очень непросто, потому что переводы во многом страховали «А+А», а делать качественные новые книги трудно и долго. Но мы, мне кажется, построили в итоге замечательный каталог, собрали пул авторов и партнеров, сформировали новое лицо импринта. И я надеюсь, что дальше все это не растеряется и будет жить и продолжаться.

— Ты ведь еще сделала книжку, которая стала в Петербурге стопроцентным хитом, — «Балладу о маленьком буксире».

— Да. Знаешь, Ленинград — мой второй город: там часть семьи, я провела в нем много времени и много его рисовала. Но, честно говоря, есть же книга по «Балладе о маленьком буксире» знаменитая — Игорь Олейников нарисовал. Прекрасная книжка. Амбиций рисовать ей конкурента у меня не было совсем. Сначала мы думали (это еще до карантина было), что к юбилею Бродского это будет первый перевод «Баллады» на английский язык. Вроде бы все складывалось, даже нашлись переводчики на испанский и итальянский, но в итоге ничего не вышло. Началась пандемия, какая-то другая жизнь, и мне стало не до того. А когда вышла первая в городской серии «А+А» «Привет, Москва», мне написала Даша Чилякова из «Подписных»: «Какая красота! А когда такая будет о Петербурге?» Это был дружеский комментарий. И я говорю: «Даша, а хочешь, кое-что покажу?» И показала проект «Буксира». Даша сказала: «Хочу». А через полчаса: «Миша сказал: издаем». Договор мы подписали в январе 2022 года. Успели даже закупить бумагу на обложку. И это, знаешь, из тех лучших историй в жизни, которые, как поэзия, рифмуются через строчку — всю весну и все лето я работала над книгой, которая почти заканчивается словами: «Но я должен остаться там, где нужен другим». Мне это нравится. Да. Очень важен здесь и Арсений Гаврицков, который руководит издательской программой «Подписных»: мы сделали с ним в итоге не одну книжку, а две и, если все будет хорошо, сделаем и третью. С его стороны всегда было максимальное доверие, мне давалась максимальная свобода, и я старалась к ней подходить ответственно. 

И есть еще очень важная для меня и для магазина в целом вещь — наверное, она в итоге и объясняет то, что я хочу влить в стены «Озера». Четвертый год я работаю в «Галеев-Галерее» у совершенно фантастического человека, Ильдара Ибрагимовича Галеева, который для меня во многом эталон: в нем есть и глубина познаний, и широта взгляда, и мягкость по отношению к тому, что он делает. Он умудряется очень легко, никого не напрягая и не подавая признаков напряжения собственных сил, делать великую вещь. Его труд история еще оценит. Для меня это важный опыт, потому что нас там очень мало, скажем так, и это реальное физическое пространство. Возможно, мое присутствие в галерее очень сильно повлияло на желание создавать пространство — физическое пространство, о котором надо заботиться. При этом оно может быть очень разным и вмещать многое: книги, искусство, людей и ту жизнь, в которой хочется жить.

— И вот в какой-то момент ты понимаешь, что тебе нужно свое пространство.

— Знаешь, наверное… нет, это было и раньше. Мне очень хотелось, чтобы у «А+А» был, например, какой-то шоурум. Вопрос скорее в том, когда появляются возможность и некоторая отвага. Она появилась, наверное, в 2024 году. Для меня было важно, где это будет: мне очень хотелось заботиться о памятнике.

— Тут ты добилась, чего хотела, потому что находишься в легендарном очень московском месте — в помещении трактира «Каторга». Великое место для русской истории и литературы.

— Да. Знаешь, я вокруг него много ходила, долго про него думала, потому что оно меня пугало именно тем, что там был трактир «Каторга». Хотелось скорее в каком-нибудь памятнике модернизма.

Но ничего более московского быть не может. Это, считается, самый старый жилой дом Москвы: осколок Белого города; тень того, что происходило после отмены крепостного права, когда несчастные крестьяне, не находившие себе работу, устремились в город. А почему вообще получилась Хитровка по Гиляровскому и Горькому? Потом здесь же появляются мастерские официальных художников. Есть два довольно больших помещения, по-прежнему принадлежащих Союзу художников. Появляется несколько богемных квартир, в которых просто нон-стоп варится андеграунд. Самая известная — Академия Асаркана. Сюда к нему приходил Улитин, Айзенберг и многие другие. Художники тут жили разные. И все это время дом оставался жилым. Дальше церковь. Сейчас у нас в доме Регентская школа и иконописная мастерская. А потом — это довольно редкая для Москвы история — жильцы отстаивают дом перед застройщиком. Большой всплеск интереса со стороны волонтеров, градозащитников. Волонтеры расчищают вывески начала двадцатого века, которые дальше по Подколокольному от нас. Силами волонтеров фактически делается открытие, что один из корпусов дома — палаты семнадцатого века. За все это огромное спасибо важнейшему человеку для этой площади, Николаю Аввакумову, у которого здесь мастерская и который занимается фондом «Хитровка», с ним мы сейчас общаемся и сотрудничаем. Нам очень хотелось что-то сделать для фасада — он ведь разрушается. И мы с Николаем в итоге реставрируем весь белый камень по Подколокольному переулку — не только нашу часть, но и все, что дальше. Это маленький кусочек, конечно, но все же. Николай и фонд ищут деньги на большой проект, который уже разработан. 

— Любой книжный магазин, тем более в таком месте, тем более с такой мечтой, должен иметь свое лицо. Как ты видишь лицо этого магазина? Картинку, которая отличает его от всех остальных?

— Она, конечно, какая-то мозаичная, состоит из надерганных в разных местах впечатлений. Мне хочется, чтобы это было место, открытое городу. Тут вроде бы все для этого и есть. У нас не совсем витрины, но окна смотрят на Хитровку и на Подколокольный, куда заходят очень разные люди. Сейчас ведь слово «андеграунд» опять очень модно. Но это не совсем мое. Мне бы хотелось, чтобы место было открытым и спокойным — вот этот образ озера, который, возможно, неожиданно для книжного магазина появляется. Я, конечно, представляю себе озеро в лесу: идешь через лес и вдруг видишь небо, отраженное в маленькой замкнутой поверхности. Мне нравится все, что связано с озером: и идея покоя, и вода — как в «Моби Дике»: «Размышление и вода обвенчаны навеки». Мне нравится, что озеро маленькое, но при этом все отражает, что у него есть подводные течения, что реки в него впадают и берут у него исток. В этом, с одной стороны, сказочность и таинственность, а с другой — вайб каникул, когда ты лежишь с книжкой на берегу и читаешь. И есть еще одна цитата, про которую я постоянно думаю: помнишь, в конце «Анны Карениной» Левин заходит в воду, он в смятении, а когда начинает плыть, внезапно все сомнения уходят, и он просто двигается. Я так в конце дня беру в руки книгу: уставшая, встревоженная, открываю ее — и чувствую прохладу. Мысли в такие моменты успокаиваются, потому что работают вместе с текстом. И с магазином то же самое. Было сложно решиться, но сейчас мы уже вошли в эту воду и просто плывем. 

— Ну скажи все же, о чем будет магазин?

— Это магазин об образе жизни, основанном на постоянном поиске нового: на желании узнавать мир вокруг себя, чувствовать подводные течения и видеть то, что у тебя под ногами. Ну а как еще описать то, что я хочу, чтобы там была современная гуманитарная литература? В целом это магазин скорее для гуманитариев и для людей, которым интересны гуманитарные дисциплины. Но до филфака я училась в физматклассе и понимаю, что такое поэзия математики. Поэтому специально приглашенный Петр Фаворов собрал для нас три прекрасные полки о естественных науках. То есть условно я гуманитарий, но читаю Семихатова, например. История науки нам тоже интересна, в культуре же все связано. 

Еще у нас была идея о Москве. Это очень сложный город, с очень сильными и центростремительными, и центробежными силами. Любимый мой, по-моему, самый лучший. Никуда я больше отсюда не денусь. Но любить Москву — это труд, потому что для этого ее нужно знать. А с другой стороны — это место, где все планируют путешествия: мы все время хотим куда-то отсюда деться. Поэтому у нас будет большой раздел и про город, и про путешествия. Не просто путеводители, хотя и они тоже будут, но разные тревелоги, путевые заметки и то, что мы определяем как «вместо путеводителя» — так назывался раздел в путеводителях «Афиши». То есть книги, которые можно читать, чтобы понять о месте больше, чем проложенный кем-то для тебя маршрут и набор сведений.

— У вас будут книжки и по-русски, и по-английски?

— Будут, и не только по-английски. Английских много, и это будет хороший выбор, как я надеюсь. Но мы даже сделали еще ряд экспериментов: взяли несколько книг испанского издательства Anagramma, по парочке итальянских Adelphi и Quodlibet. Что-то мы по-французски тоже заказали, но насчет французского я как раз сомневалась. А испанский и итальянский мне хотелось попробовать, посмотреть. Я понимаю, что люблю читать на других языках, но я же не для себя делаю книжный. Мне интересно увидеть, придут ли люди, которым это тоже почему-то нужно и которые готовы отдать довольно большие деньги за увесистый сборник итальянской эссеистики. Quodlibet выпустил вот такую книжку: огромный сборник эссеистики в мягкой обложке, там есть все. Очень хороший, и вдруг он нужен кому-то, кроме меня. Возможно, нет.

— Магазин же все равно люди делают для себя. Делают такой, который соответствует их характеру, стилю, и просто делятся этим с другими. 

— Боря, ты это точно знаешь лучше, чем я. Для меня это всегда вопрос. Есть, конечно, такая формула: сделай прежде всего для себя, и тогда понравится другим. Я в это не очень верю. Всегда борюсь с желанием делать для себя: мне хочется думать о каком-то человеке, к которому я обращаюсь. Есть и другая вещь, которая мне совсем мало доступна, но которой мне тоже хотелось бы научиться: не держать в голове фоторобот человека, для которого ты пишешь, рисуешь или закупаешь книжку у поставщика, а уметь анализировать какие-то цифры и так думать. Вот это умеет Настя Колесник, а я у нее учусь.

— То есть ты не хочешь делать магазин-секту, магазин-сообщество.

— Не хочу.

— Ты говорила, что тебе не очень близка модель так называемого независимого магазина. Что тебя не устраивает?

— Меня все устраивает, мы просто не собираемся это педалировать. Для меня независимый книжный — по крайней мере в том виде, как это словосочетание сложилось как бренд, — это какие-то молодые люди, которые на чистом энтузиазме что-то строят, или немолодые — буквально лопатой выкапывают из земли. И оно потом, возможно, вырастает в нечто большое, а возможно, не вырастает совсем. Я такими искренне восхищаюсь, но я просто не в той ситуации. Я на Хитровке, в центре города, я тут стеллажи строю не своими руками, реставрирую белый камень на фасаде. Я не хочу примазываться к этим людям. 

С другой стороны, да, я много слышала про какие-то внутренние споры, про то, что независимые — типа от кого вы независимые. Я никому не возражаю. Это как с авторской книгой: вот я так вижу — значит, имею право, это авторское. И в ответ: нет, не имеешь, это никому не интересно, кроме тебя и твоей мамы. Да все на все имеют право, я считаю, лишь бы что-нибудь делали. Как угодно назови — только делай. А у тебя, насколько я понимаю, вообще старейший независимый книжный магазин в Москве?

— Я считаю, что да. И многие со мной не согласны.

— Ну видимо. Слушай, я тебе могу сказать, что у нас, например, будут книги не только независимых издательств. Во-первых, мне кажется, сейчас мы все вместе, так сказать. А во-вторых, есть такое ощущение — и я прекрасно понимаю, по каким соображениям, в том числе финансовым, — что во многих независимых книжных нет книг гигантов. Ну или их очень мало. Штука в том, что, когда ты делаешь сильный перевес в сторону того, что издают независимые издательства, ты с цеховой точки зрения поступаешь правильно, но при этом довольно сильно искажаешь литературный процесс. Ведь важнейшие книги выходят у гигантов. Например, «Вегетарианка» Хан Ган — не то чтобы это моя любимая книга, но важная. А «2666» и «Дикие сыщики» Роберто Боланьо — и любимые, и важные. Нужен какой-то баланс: все-таки служить большой культуре, условно говоря, и при этом поддерживать коллег, которые делают менее коммерческое дело. Повторюсь, все, что я говорю, — это пока слова, какие-то мои представления о том, как надо начать. Я не знаю, как будет продолжаться. Мне это ужасно интересно. Я действительно в очень хорошей ситуации: деньги на запуск есть. Но есть и необходимость строить что-то устойчивое.

— В целом ситуация не очень хорошая коммерчески, и тебя это не останавливает. Что дает тебе силы все это продолжать?

— Я не могу сказать, что мне дает силы какое-то знание, потому что его у меня нет. И именно отсутствие знания сейчас нас всех держит в напряжении: мы просто не понимаем, что будет в целом. У меня бывают апокалиптические настроения. 

— Ты и в самом апокалиптическом месте Москвы.

— Да, да. Это и есть Москва.

— И при этом место историческое — его надо как-то перестраивать.

— Немного перепрограммировать и переживать его заново. Мне дает силы, наверное, просто желание жить — жить в этом городе вместе со своими детьми и родителями. Они тоже пока страшно увлечены этим предприятием, очень помогают.

— Все твои друзья и знакомые, когда ты сказала о своих безумных планах, тебя одобрили?

— Да. Никто ничего плохого не сказал. Единственный самый мой разумный друг — это Петя Фаворов. Он сказал: «Ну ты сошла с ума, но, впрочем, уже очень давно». Я мечтала, чтобы он работал у нас, но он просто не способен на это: он сова, у него завтрак тогда, когда у меня ужин, он работает по ночам и в целом не очень контактный. Но я надеюсь, он будет тусоваться у нас, потому что Петя — один из самых добрых и умных людей, которых я знаю. Он удивительный человек. Говорит: «Мне ничего не надо, у меня все есть, я делаю хорошую работу — интересную и нужную». Сейчас он только в «Альпине», редактирует очень сложные тексты, читает еще сложнее. Это важная, благородная работа, которая его не съедает. Учит китайский, еще что-то такое. Я ощущаю Петю как своего абсолютного антипода, поэтому нам вместе очень хорошо. Так что нет, никто вообще ничего плохого не сказал.

— Ты понимаешь, что, когда магазин откроется, будет масса изменений. Чего ты больше всего боишься?

— Больше всего я боюсь человеческих конфликтов. Я очень волнуюсь, кто у нас будет работать и какие сложатся отношения. Пока все хорошо. Мне кажется, в остальном все до какой-то степени решаемо: пока есть желание, пока человеку, с которым ты работаешь, не противен звук твоего голоса, все как-то можно. А человеческие проблемы — это для меня всегда самое тяжелое.

— А что хочешь?

— Хочу общения с людьми. Причем мне хочется выходить за рамки отработанных маршрутов, на которых ты встречаешь новых людей, похожих на старых. И это в принципе уже происходит. Например, я сейчас очень люблю общаться со своими строителями. Это прямо офигенные чуваки оказались. Мы считались у разных подрядчиков, все было не то или слишком не в бюджете. И потом мне сказали: вот поговори, это вообще не их масштаб, и они дорогие, но если ты им понравишься, то все будет хорошо. Мы действительно познакомились, начальник их просто походил здесь и сказал: «Ну если это сделает кто-то другой, мне же будет обидно». Ему явно интересно, что у нас происходит, какие у нас будут книжки. Уже купил что-то, что я ему посоветовала, я ему подарила книжку, он — мне. Для меня такие контакты как будто то, чего больше всего хочется.

— Скажи, пожалуйста, какие книги у тебя могут быть в магазине, а какие не будут никогда?

— Я очень боюсь каких-то радикальных критериев. Я вообще по своей натуре ко всему подхожу интуитивно, хотя стараюсь с этим бороться. Поэтому мне надо подумать, так сразу я не могу. Что не может продаваться у нас? Ну гадость какая-нибудь. Тупость: тупые книжки не могут продаваться, вот тупые.

— Но при этом у тебя же будет целый раздел, посвященный искусству книги. Что это такое?

— Стеллаж, который будет посвящен культу книги. Там будет и типографика, и дизайн, и иллюстрация, и лучшие примеры иллюстрации и дизайна, и книги о теории иллюстрации, книги о художниках, которые много сделали именно в книге. В моем идеальном мире там и книги о полиграфии должны быть, хотя их просто нет, честно говоря. Мы заказали разные иностранные книжки: по типографике, по современной теории книги, книги о разных иллюстраторах, об иллюстрации в разных странах и культурах. Есть, например, одна моя любимая, которую издало такое маленькое издательство Tara Books в Индии, — про прибалтийскую советскую иллюстрацию и индийскую. Прекрасная. Не знаю, найдем ее или нет. Есть фотокниги — для меня это вообще отдельный культ. Фотокнига, детская фотокнига. Книги о книге художника. Там будут и книги о книжных магазинах, которых сейчас, как ты знаешь, много развелось. Тут надо было выбирать, потому что не все они приятные, не все они задают вопросы.

Главное, что я хотела бы, чтобы было понятно из этого интервью: все, что я говорю, — это вилами по воде. У меня нет никакой позиции в духе «вы все не знаете, а я вот сейчас делаю, потому что знаю». Мне самой очень интересно, к чему приведет огромное количество приложенных усилий, потому что даже очень много усилий можно приложить не туда, как бывает в жизни. Со мной тоже такое бывало. Все это набор гипотез, возможно часто довольно романтических. Но если эти наши гипотезы кому-то могут быть интересны, я рада. Если кто-то из-за этого придет к нам в магазин и проверит, что мы напридумывали, — тем лучше.

— У вас будет художественная литература?

— Причем немало. У нас магазин называется «Книги и карты» — такой подзаголовок. Но я хочу сразу предупредить, что карт у нас пока нет. Единственная карта, которую мы смогли составить, — это живописный, огромный по нашим меркам стеллаж с художественной литературой, которую мы не захотели делить по жанрам, а поделили по регионам. По очень многим причинам. Нам просто хотелось разметить эту стену как карту. И еще потому, что мы живем сейчас в мире, в котором очень сложно глядеть далеко. Я человек, который говорит на шести языках, и то мне психологически тяжело далеко видеть. А это, мне кажется, одно из самых главных чувств, которые нужно в себе развивать. Во-первых, нам, москвичам, хорошо бы чувствовать большую Россию. Это понятно. Но еще мы же русские, мы же космисты, нам нужно чувствовать весь мир, понимать, что мы все люди и везде происходит культурный процесс. Сейчас издатели очень активно смотрят на Восток, который пока что на самом деле остается для нас довольно неизведанным пространством. Несмотря на то что со всех сторон на нас кричит что-то японское, корейское, это все равно очень поверхностное понимание восточной культуры. Поэтому нам важен Валя Матвеенко, который нас консультирует. Много вообще белесых пятен на карте. Что мы знаем об ибероамериканской литературе — ничего, по сути, и то не все. А с другой стороны, сегодня есть большой соблазн забыть — а нельзя забывать, — что мы вообще-то европейская культура. Несмотря на то что у англосаксонских издателей сейчас не купить права, это вообще-то то, на чем мы все выросли, и поэтому постарались собрать на полках.