«Производственная тема Всеволоду Иванову никогда не была интересной»

— Двухлетняя исследовательская работа с архивом Всеволода Иванова будет завершена в 2026 году. Каковы на сегодня ее важнейшие итоги?

— Главной нашей задачей было рассмотреть неизвестные редакции трех очень важных для Иванова произведений — романов «Кремль», «У» и «Эдесская святыня». Эти романы были написаны в 1930–1940-е гг., но опубликованы лишь посмертно, а хранившиеся в архиве писателя их редакции, в случае с романами «Кремль» и «У» представляющие собой, в сущности, самостоятельные произведения, со своим сюжетом и героями, только сейчас стали предметом научного изучения. 

Все члены нашего научного коллектива, сотрудники ИМЛИ РАН, исследуют и готовят к публикации неизвестные тексты Вс. Иванова. Любовь Валерьевна Суматохина взяла на себя редакцию романа «Эдесская святыня» (вариант заглавия — «Коварная Эдесса»), Екатерина Александровна Есенина — «Кремль», а наш сотрудник Никита Сергеевич Катанаев изучал обнаруженное в архиве либретто к опере «Декабристы» композитора Юрия Шапорина. Его Вс. Иванов писал в довольно неожиданном сотворчестве — с поэтом Всеволодом Рождественским, по мотивам пьесы Алексея Толстого «Полина Гёбль» — истории о француженке, которая полюбила декабриста И. А. Анненкова и отправилась вслед за ним в ссылку. К сожалению, как это часто случалось с Ивановым, видимо, он что-то написал не так, поэтому в итоге в окончательном либретто осталось только имя Рождественского. Редакцию романа «У» под названием «Багровый закат» готовлю к печати я сама.

Были и другие, не менее ярки находки, обе — из области эго-документов. Первая — «Нюрнбергский дневник», который Вс. Иванов вел во время процесса, в ноябре — декабре 1945 года. Этот дневник мы уже напечатали в соавторстве с Екатериной Есениной в статье «„…Стараясь подобрать смелые, огненные, карающие слова…“: Нюрнбергский дневник Всеволода Иванова» в сборнике ИМЛИ РАН «„Они сражались за Родину“: Литература и история» (2025). Вторая находка — два индийских дневника. Первый, 1959 года, представляет собой чисто туристические записи, но они крайне важны для понимания творческой биографии Иванова. В юношеские годы он собирался пешком дойти до Индии, практиковал йогу и выступал в цирке в роли факира, прокалывая свое тело булавками с подвешенными к ним гирьками. Второй дневник — записи 1961 года, отчет о семинаре, посвященном столетию со дня рождения Рабиндраната Тагора. 

Каким образом попал туда Иванов и что это был за семинар, я пока не могу разобраться. Написала запрос в Индию, там работает наша коллега, которая изучает Вс. Иванова, Ранджана Банерджи. Может быть, она что-то пришлет, потому что мероприятие явно было масштабное. Приехали представители и Нобелевского комитета, и ЮНЕСКО. В дневнике Иванова названы в качестве выступающих Олдос Хаксли и Исайя Берлин. Но ни в их биографиях, ни в советской прессе я пока не нашла никаких упоминаний об этом событии. Непонятно ничего. Кто послал? Почему именно Иванова, а не верхушку Союза писателей? Или он сам вызвался? В архиве сохранилась его речь в машинописи, значит, готовился. И действительно, выступил там с докладом. Известно также, что Вс. Иванов поехал в Индию вместе с корреспондентом «Комсомольской правды» Леонидом Почиваловым, но ни в «Комсомолке», ни в «Литературной газете» я тоже никаких сведений об этой поездке не нашла. Наверное, потому что советская пресса относилась к Тагору сдержанно. Он посетил СССР в 1930 году, и Вс. Иванов с ним встречался на выставке его картин в тогдашнем Государственном музее нового западного искусства. Советские идеологи, во-первых, не могли одобрить неприятие Тагором насилия, в том числе во время социальных революций, хотя неприятие насилия вообще исконно присуще индийской мысли, а во-вторых, не одобряли его мнений о системе образования в СССР, предполагавшей, как писал Тагор, навязывание идеологических догм, в частности марксизма, который в Индии считали узкоклассовой концепцией. Но если не собирались освещать поездку, зачем послали корреспондента? А если послали, то почему в итоге не осветили? В общем, пока сплошные загадки.

— Если есть и дневник, и текст доклада, значит, какие-то предположения можно строить о том, чем важна была для Иванова эта поездка?

— Да, в дневнике описан ход семинара, и складывается впечатление, что Иванов наконец-то нашел людей, с которыми можно поговорить о настоящей Индии, той самой, о которой он сам когда-то «возмечтал», есть у него такой глагол. Гостиница, где жил Иванов, находилась недалеко от Миссии святого и проповедника Индии Шри Рама-Кришны — организации, созданной учеником Рама-Кришны, религиозным философом и общественным деятелем Свами Вивеканандой. Любопытно, что им интересовались и те поэты, под влиянием которых Иванов находился в 1920-е годы, — Есенин и Клюев. О Свами Вивекананде в дневнике есть разговор с неким индусом — и как раз в контексте социальных революций. Упоминаются имена Маркса, Ленина, Хрущева, обсуждаются перспективы, которые открылись перед Индией после обретения независимости в 1947 году. Понятно, что семинар был литературный. Там выступали поэты, прошел вечер рассказа, и Вс. Иванов бывал везде, записывая в дневнике свои размышления о тематике и образности услышанных произведений. 

Дневник 1959 года интересен попыткой Иванова ответить на вопрос о своей юношеской мечте, понять, почему же из него так и не получился факир. Ведь были не только гирьки на булавках в цирках и балаганах. Были и попытки передавать мысли на расстоянии, понимать язык животных. Всего этого хотелось очень сильно и очень искренне. Но факир из него все-таки не вышел. Иванов признает это открыто и ждет от Индии ответа — почему? В одном случае ему отвечают, что для того, чтобы стать факиром, нужно верить, а это очень сложный вопрос для Иванова. Не зря же он переписывал до конца дней роман «Кремль», посвященный как раз вопросам веры. Потом Иванов беседует с настоящим йогом, и в этом разговоре все сводится, как с грустью понимает для себя писатель, к чисто физическим упражнениям, тренировке собственного тела. Духовные вопросы так и остаются без ответа. А уж телесного здоровья, как считал сам Иванов, у него в молодости было с избытком. И лишь из дневника 1961 года, с тагоровского семинара, становится понятно, что, даже если писатель и не нашел для себя ответа, почему он не стал факиром, он наконец-то нашел для себя настоящую Индию духа, которую искал в юности и которая всегда была для него чем-то большим, чем просто физические упражнения.

— Вы говорите, что о Нюрнбергских дневниках уже появилась статья. А что еще удалось опубликовать? Наверное, варианты известных романов, особенно таких важных для Иванова, как «Кремль» и «У», заслуживают отдельных изданий? Как вы их себе представляете и когда можно ждать их появления?

— Да, у меня в «Известиях РАН. Серия литературы и языка» вышла статья «От романа „У“ к роману „Багровый закат“: работа Вс. Иванова по изучению заводов в 1930-е годы» (2025). Опубликованы также статья Екатерины Есениной «О неизвестной редакции романа Вс. Иванова „Кремль“» в «Литературном факте» (2025) и, там же, статья Любови Суматохиной «„Всеволод Иванов в работе над „Эдесской святыней“: эволюция замысла». Готовится к печати статья Никиты Катанаева «Изображение декабристского восстания в либретто оперы Вс. Вяч. Иванова „Декабристы“ и пьесе А. Н. Толстого „Полина Гёбль“».

Что касается более масштабных публикаций, то у меня в мечтах два научных издания, похожих на то, которое мы подготовили в 2010 году, — «Неизвестный Всеволод Иванов. Материалы биографии и творчества». Эти издания могли бы включать в себя известные и неизвестные редакции и варианты романов Иванова, а в комментариях шла бы речь об их замыслах, творческой истории, контекстах, давались бы пояснения, что отличает архивные находки от уже напечатанных текстов. В идеале стоило бы сделать одну книгу, посвященную «Кремлю», а другую — «У». 

В архиве, например, мы обнаружили материалы 1942 года, относящиеся к совершенно новому замыслу «Кремля» — первая редакция, напомню, была написана в 1929–1930 годах. Времена успели поменяться. Как раз в 1942-м в Москве, Ленинграде и некоторых других крупных городах, прямо начиная с пасхальной ночи, было разрешено проводить крестные ходы, а в сентябре 1943-го, как известно, произошла настоящая смена курса в отношении православной церкви. И если первая редакция романа времен первой пятилетки и «великого перелома на всех фронтах социалистического строительства» повествовала скорее о русском сектантстве, о противостоянии «духовного» Кремля и рабочих мануфактур, то теперь замысел меняется. Кратко Иванов о нем рассказывает так. Жили два праведника. Оба учились в духовной семинарии. Один сделался священником, и это хорошо знакомый читателям отец Гурий, другой, некто Анисим Петрович, стал коммунистом, председателем исполкома. Оба мученически погибли, и оба стали молителями на небесах за ныне живущий русский народ. Здесь виден новый взгляд писателя на идейное противостояние, которое описано в первой редакции «Кремля». Главное теперь, что и те, и другие могли быть праведниками. 

К сожалению, для новой редакции написан только один заключительный фрагмент, в котором действует женщина, Евдокия. Ей, видимо, предстояло стать центральной героиней. Действие доведено до начала войны. У Евдокии умирает дочь. Мать идет на кладбище. В тексте сказано, что оно просуществовало недолго: там похоронили врага народа, и, чтобы не было демонстраций, кладбище упразднили и распахали, сделали на его месте парк культуры и отдыха. Но это потом. А пока туда приходит Евдокия и просит похороненных рядом двух святых о воскрешении своей Иринушки. Берет горсть земли с могилы, слышит голоса, и Иринушка действительно воскресает. Такой поворот сюжета был для меня потрясением. До работы с архивами никто об этой редакции не знал. А есть и еще редакция, где рассказывается об отце Гурии и тайных христианах, над которой сейчас работает Екатерина Есенина. В идеале, конечно, нужно было бы переиздать «Кремль» со всеми эти новыми редакциями и необходимыми комментариями.

— Что касается романа «У», то, по свидетельству вдовы писателя, он написан на одном дыхании без обычного для Иванова большого числа вариантов. Получается, что варианты все-таки были?

— Иванов не умел или не хотел возвращаться к прежним редакциям своих произведений, он просто каждый раз переписывал их заново, так что получались совершенно другие тексты. В целом «У» действительно написан без большого числа вариантов, хотя некоторые фрагменты, печатавшиеся в начале 1930-х, все-таки отличаются от, скажем так, «канонического» текста. Например, в журнале «Красная нива» помещен отрывок «Черпаковский на заводе». Это вроде бы хорошо знакомый эпизод о посещении одним из главных героев гвоздильного заводика в переулке у Савеловского вокзала. Но фамилия у него в романе другая — Черпанов, и ни на какие свои беседы с Пушкиным и Сервантесом он, в отличие от журнального варианта, не ссылается: он пришел вербовать рабсилу для переброски на Урал. 

Производственная тема в «У» должна была стать главной. Такой она и стала, но в совершенно новой редакции — романе «Багровый закат», где буква «У» обозначает корпус ударников. А в исходном романе «У» вместо такого корпуса фигурирует дом-яйцо на Остоженке, больше похожий на притон, населенный мелкими нэпманами, вынужденными приспосабливаться к эпохе грандиозного социалистического строительства. 

Иванов собирался напечатать роман, и в журнале «Красная новь» регулярно печатались анонсы. Больше того, отвечая на анкету «Литературной газеты» от 7 ноября 1931 года «Что вы дадите к пятнадцатой годовщине Октябрьской революции» Иванов пишет: «Вглядитесь в эти новые дома… Разве это не отблеск воли Кремля, разве это не тени ротаций, бумагоделательных машин, домен?.. машина человеком притиснута вплотную к его сердцу… Вот о чем будет мой роман „У“, — резюмирует Иванов и добавляет: — Все же я надеюсь, что великая тень 15-й годовщины Октября будет лежать на его робких страницах».

— Помнится, ответ на анкету был озаглавлен «Человек должен жить крупно». Но роман «У» посвящен самым мелким людишкам и написан вне всякой производственной тематики. Как так вышло? 

— Действие происходит в канун сноса Храма Христа Спасителя, летом 1931 года. Иванов еще попросту не мог описать производство, потому что на заводы он поедет только летом 1933-го. И в апреле того же 1933 года — в той же «Литературке» — признается, что ничего к 15-й, то есть уже прошедшей, годовщине Октября «дать» у него не получится: «…Роман „У“… закончен в этом году. Он должен был бы уже выйти в издательстве „Советская литература“, но он не сдан автором… Вот что произошло: первоначальный замысел — дать в романе галерею только отрицательных типов — привел к тому, что по окончании роман автора не удовлетворил. В книгу будут введены новые ситуации, пути некоторых героев будут изменены».

К этому времени Иванов уже не просто попутчик, а полноценный союзник рабочего класса, и значит, должен жизнь этого класса отобразить. На мой взгляд, производственная тема Иванову интересной никогда не была. Для него главное — земля, крестьянство, деревня, вот что ему близко и понятно, недаром на него такое влияние оказали Есенин и Клюев. И наоборот, все, что происходит на заводах, ему чуждо. Есть у него пьеса 1947 года «Главный инженер», переработанная впоследствии в сценарий «Город в пустыне». В ней центральный персонаж, главный инженер, честно пытается изучать работу медеплавильного завода где-то в Казахстане. В машинописные страницы пьесы вложен текст, написанный Ивановым от руки, фрагмент приключенческого романа «Буря» — о том, как он отправляется в кругосветное плавание. Такое путешествие привлекало его гораздо больше.

Иванов честно пытался изучить производство, ездил на заводы, сначала на Краматорский, летом 1933 года, потом на Макеевский. В Макеевке, в Донбассе, он даже содействовал тому, чтобы процесс блюминга, то есть обжимки стальных слитков квадратного сечения в блюмы, был понятен рабочим. Не знаю, насколько глубоко было это все изучено Ивановым, но в романе «Багровый закат» такие поездки на заводы точно нашли свое отражение.

— Вы писали в статье, что был еще промежуточный вариант под названием «Въезд в город». Что он из себя представляет?

— Это авторизованная машинопись, 48 страниц, хотя в прилагаемой к ней записке сказано, что 45. В машинопись внесена так называемая процессуальная правка, то есть Иванов сам набирал и сам же зачеркивал какие-то слова, переправляя их на другие. Текст не завершен, но первые три главы из «Въезда в город» были опубликованы как начальные главы романа «У» в 1933 году в «Литературной газете». По идее, здесь уже должна была зазвучать производственная тема. Есть уже и Юновецкий завод, главное место действия «Багрового заката», но есть, однако, и Юновецкий монастырь. Герои вспоминают, как раньше жили монахи. А Ефим Каман, бригадир землекопов, вспоминает свою молодость, как пели по кабакам есенинское «Письмо матери». В общем, вместо новой жизни и нового строительства получается какая-то старина. А главное, писателя по-прежнему не отпускает Леон Черпанов. Цитирую: «Началось с того, что перед ним неотвязно стояла круглая буква „У“. Подумаешь, штука хитрая, но не придумали еще улиц, и стоишь ты такая непонятная и суровая — „У“. Он даже тихонечко попытался протянуть вслух: „Уууу“. Получалось что-то вроде стука колес поезда. Тогда он подумал, что кому-то надо подсовывать ему разную чепуху вроде хода поезда вместо настоящих мыслей». И дальше герой вспоминает высказывание своего отца. А отец говорил почти как Павел Флоренский, то есть слова отца Черпанова перекликаются с теми словами из труда о. Павла Флоренского, которые приводятся в романе «У». «Самые простые вещи суть самые плодотворные. Нет ничего проще, как выражать абстрактные величины при помощи букв азбуки и в особенности выражать неизвестные величины буквами „х“ или „у“. Между тем в этом заключается вся алгебра». То есть в этом «Въезде в город», который вроде бы уже был нацелен на ударников производства, Иванов незаметно для себя снова возвращается к своему дорогому Черпанову и самому первому «У». Поэтому, думаю, и не заканчивает промежуточный вариант.

Тогда он берется за производственный роман в третий раз — это и есть «Багровый закат». Интересно, однако, что у него имеются только две машинописи, обе неавторизованные. Быть уверенным, что это точно написал Иванов, можно только исходя из того, что текст в начале своем действительно практически повторяет «Въезд в город». Вряд ли какой-то другой автор мог бы переписать заново почти половину этого текста. Ну и хранится он все-таки в архиве Иванова. Комиссия по литературному наследству тоже подтверждала, что есть в ивановском архиве такой роман о социалистическом строительстве, написанный в 1930-е, «Багровый закат». На авторство Иванова указывает и тот факт, что в сцене, когда рабочие завода встречаются с писательской бригадой, в составе ее присутствует некий партизан с Алтая. По-моему, это явно автобиографическая отсылка. 

«Багровый закат» пишется не раньше декабря 1933 года, когда Иванов побывал на Макеевском заводе. Без поездки туда он просто не смог бы написать такой текст. Но еще весной 1933 года он уже сообщил Горькому, что работает над другим романом — «Похождения факира». Это как бы автобиографическая история, посвященная путешествию молодого Иванова в Индию в 1913 году, но стихия фантастики и гротеска в нем бушует такая же, как и в самом первом романе «У». Полагаю, что «Похождения факира» в конце концов вытеснили из сознания писателя «Багровый закат». Он его заканчивает к началу или как максимум в первой половине 1934 года, потому что в это самое время уже публикуются в периодике фрагменты «Похождений факира». Очевидно, что формально роман о заводе завершен, но интереса к нему Иванов уже не испытывает. Он в какой-то мере предвосхитил ситуацию своей будущей пьесы «Главный инженер»: работая над ней, Иванов тоже мечтал написать о кругосветном путешествии — в «Похождениях факира» автобиографический герой идет в Индию, — и эта история ему явно более интересна. 

— Мне показалось, что и в «Багровом закате» стихия гротеска тоже ощутима, это своего рода производственный роман абсурда. Например, лучшим, что есть на заводе, назван местный балагур Миша Суменяк, который пишет басню «Свинья и чугунные львы» — о том, что неплохо бы чугунных львов на воротах завода заменить на статуи хряков. А не сумев придумать мораль к этой басне, Миша просто предлагает перенести свинарник ближе к заводу — и за эту идею ему обещают обложенную розами свиную отбивную. Неужели это все написано без тени иронии? 

— «Багровый закат» по интонации и по стилю все-таки гораздо сдержаннее, чем «У». К тому же тут наконец-то действительно появляется настоящий корпус «У», лучшее здание соцгорода при заводе, предназначенное для семей ударников, но идеальным жильем оно так и не становится. Эти семьи, с одной стороны, подозрительно напоминают ту самую «общность жен», которую хотели устроить жители притона на Остоженке в финале «У», а с другой, ударники все равно сначала никак не могут пожениться, а едва им это удается, сразу разводятся. Завод вроде бы тоже передовой, но черное знамя реет над ним в знак того, что он недодал стране продукции на 17 млн рублей. В степи по соседству происходит падеж скота, замышляют недоброе вредители, к которым теперь примкнул и Черпанов, по совместительству председатель женитьбенной комиссии, то есть прямого аналога «комиссии любви», которую планировали создать в «У». Когда во второй части «Багрового заката» на производство приезжает бригада писателей, то рабочие, те же землекопы, рассказывают им не о своих подвигах, а о том, как с утра до вечера копали на Турксибе, так и хочется добавить — рыли котлованы, буквально по Платонову. 

Закончив «Багровый закат», Иванов понял, что и это снова нельзя отдавать в печать. Производственная тема так ему и не далась. В самом деле, в тексте немало эпизодов крайне неожиданных для стандартного производственного романа, написанного на заказ. Мне, например, очень нравится одна из финальных сцен, когда герои едут по реке на коньках с санками и серпами — резать камыш для кровель. Отсюда тянутся ниточки к разным молодым героям Иванова, например к архитектору Евдоше в романе «Вулкан». Это очень красивая и свежая сцена. Но самое главное, писатель уже был захвачен работой над «Похождениями факира». Собственно, на этом и заканчивается история «Багрового заката» и «У» в целом. 

— Какие уже сложившиеся трактовки романа «У» позволит уточнить публикация «Багрового заката»? 

Я уверена, что будет актуализирована антиутопическая трактовка, которую предложил, например, исследователь с хорошей фамилией Платонов. Уже в самом названии — «У» — выражена непредсказуемость человеческих чувств. Эти чувства не укладываются в рамки той «новой жизни», которая должна наступить. Все эти молодые герои, довольно симпатичные для автора, Аннушки, Верочки, как он их нежно называет, мучаются от желания и неумения стать новыми людьми. Ряд глав даже начинается одинаково, размышлениями каждой из них о любви и об ответственности. Но ни у кого не получается стать новым человеком. В советской литературе это частый прием — вкладывать авторские крамольные мысли в уста отрицательных персонажей. Так вот вредитель Вовкун в «Багровом закате» говорит, что никакого нового человечества нет. Это убеждение никогда не покидало Иванова: нельзя изменить природу человека. И эта линия идет через все три текста — «У», «Въезд в город» и «Багровый закат».

— Есть и другая традиция истолкования — что «У» наследует гоголевским «Мертвым душам». В самом деле, Черпанов вербует рабсилу для нравственной перековки на уральских заводах примерно так же, как Чичиков покупает «как бы несуществующих крестьян», причем за каждую рабсилу ему тоже назначено вознаграждение. Можно ли в таком контексте «Багровый закат» считать аналогом второго тома «Мертвых душ», где, как и Гоголя, Иванова постигла неудача в изображении идеальных героев? 

— Я согласна, что такая параллель напрашивается. Есть, кстати, письмо Вс. Иванов К. Федину о том, что он купил на толкучке полное собрание сочинений Гоголя. Открыл, начал читать и восхитился: «Вот ведь как пишут старички!» И если уж говорить об архиве, там лежат наброски статьи Иванова к столетнему юбилею со дня смерти Гоголя, в 1952 году. Но это тема уже для следующего разговора.