«Приехал в Лейпциг. Искал голубого ангела»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

«Письма русского путешественника» после их первого полного издания в начале XIX века повлияли на восприятие окружающего Россию мира  русской читающей публикой. Наибольшим образом это затронуло два поколения читателей. Одно из них — те, кто, как и Карамзин, родились во второй половине XVIII века, — прочитало «Письма русского путешественника» вполне сложившимися людьми. Другое — это молодежь, дети предшествующего поколения, родившиеся на рубеже XVIII и XIX веков, для которых «Письма русского путешественника» были в числе важных книг, оказавших влияние на формирование их личности.

Некоторые из авторов произведений, к которым мы обратимся ниже, отправлялись в поездки по тем же маршрутам, чтобы сверить зафиксированные в «Письмах русского путешественника» впечатления Николая Михайловича с собственными. Их отношение к текстам Карамзина при этом было двойственным: с одной стороны, они заимствовали из «Писем русского путешественника» и «Истории государства Российского» информацию или статистические данные, считая автора бесспорным авторитетом, а с другой — вступали с ним в заочный диалог. В путевых записках, которые оставили путешественники, отправившиеся под влиянием Н. М. Карамзина в дорогу, упоминаются и другие его произведения, но больше всего были популярны «Письма». Ниже приведены примеры, иллюстрирующие это наблюдение. 

Популярность травелога Карамзина распространялась в том числе и на его название. Полностью оно было позаимствовано в «Вестнике Европы», который после Н.М. издавался его другом В. А. Жуковским. В 1808 и 1810 годах в этом журнале были напечатаны «Письма русского путешественника», написанные архитектором Николаем Федоровичем Алферовым, который в 1805–1808 годах совершил путешествие по Турции, Греции и Италии. Кроме названия, иных бросающихся в глаза сходств с произведением Карамзина здесь нет. Участники наполеоновских войн Ф. Н. Глинка и И. И. Лажечников позаимствовали у Карамзина часть названия — «Письма русского офицера», «Походные записки русского офицера».  Путешественник мирного времени А. Г. Глаголев меняет одно слово в названии: «Записки русского путешественника».  По этому же пути пошла и первая русская женщина — автор путевых записок Елена Сергеевна Теленева: «Ежедневные записки русской путешественницы». 

«Письма русского путешественника» Карамзина повлияли на наиболее близких к нему людей, таких как Петр Андреевич Вяземский и Александр Иванович Тургенев. Петр Андреевич Вяземский, путешествуя в середине 1850-х по Европе, читает «Письма русского путешественника» с большим удовольствием: «Когда бываю за границей беру всегда с собой Письма Карамзина и перечитываю многие из них с особенным наслаждением». Вяземский в «Записной книжке» сокрушается, что современники перестали читать Карамзина и у них теперь другие авторитеты: «Так называемые учителя Русской Словесности считают их устарелыми и предлагают ученикам новейшие образцы. А между тем Письма эти должны служить и ныне образцами языка и слога: они не только Письма Путешественника, но настоящие Мемуары, исповедь человека, картина эпохи. Замечательные лица, характеристики, разговоры их, передаются в живом зеркале».

Вяземский пытается найти места, о которых писал за шестьдесят лет до этого его родственник. Приехав в Лейпциг, он пишет: «Приехал в Лейпциг. Прогулка в Розенталь. Читал его письма из Лейпцига. […]. Искал голубого ангела, о котором упоминает Карамзин. И слуху нет».

«Письма русского путешественника» были хорошо известны Александру Ивановичу Тургеневу. В его письмах и дневниковых записях встречаются отсылки к этому произведению, а также упоминания о его чтении. В письме к князю Вяземскому от 23 марта 1818 года, рассказывая о своих впечатлениях от чтений в Академии наук, он пишет, что после них компания друзей отправилась к Карамзиным пить чай, и, приехав, он закричал: «Берег, берег!». С этих слов в «Письмах русского путешественника» начинается рассказ об Англии. Столкнувшись во время своих странствий по Европе с одним из спутников Карамзина, Багзеном, он упоминает о нем дважды: первый раз в дневнике, который не предназначался для печати: «Багзен, современник всех знаменитостей европейских своего времени, был спутником Карамзина, кажется во Франции — в прошедшем столетии», а во второй раз — в «Хронике русского», путевых записках, которые изначально создавались для публикации. 

Это упоминание «Путешествия» Карамзина не единственное в дневнике Александра Ивановича Тургенева. Оказавшись в Англии, он обращается к «Письмам русского путешественника»: «В первый раз в жизни читал то, что он пишет об Англии». Сопоставляя впечатления Карамзина с собственными, Тургенев приходит к выводу, что нынешний русский путешественник написал бы по-другому. Но в то же самое время соглашается с эмоциональной оценкой увиденного и важностью первых впечатлений, которые дают лучшее представление об особенностях города или страны, впервые увиденных путешественником: «Живо описаны первые впечатления при въезде в Лондон, и замечание о том, что надобно пользоваться сими первыми ощущениями, по моему мнению, весьма справедливо». Судя по записям в дневнике, на чтение куска про Англию из «Писем» у Тургенева ушло два дня; резюмируя прочитанное, он записал: «Многое весьма справедливо. Есть страницы, кои мог бы я вписать в журнал свой, переменив только год и месяц и некоторые имена».

Перейдем теперь к другим писателям, которые испытали на себе влияние Карамзина. Одним из них был Петр Иванович Шаликов. Он под влиянием Карамзина отправился в собственное путешествие. Первая его поездка была сравнительно недалекой. Он вслед за героями Карамзина отправился к Симонову монастырю и написал очерк «К праху бедной Лизы». Позже Шаликов предпринимает путешествие в Кронштадт, где мечтал увидеть трактир, в котором останавливался Карамзин, но его постигает разочарование, связанное с тем, что он не смог найти дом, связанный с именем его кумира: «С того времени все переменилось: мы увидели большой деревянный дом под Английским гербом — и толстый трактирщик, встречавший Карамзина, встретил нас. „Где комната, которую занимал Русский путешественник?“ спрашивал я; не имел ответа; побежал отыскивать ее по догадке, по чувству — и нашел в одной комнате … прекрасную англичанку… которая смеялась надо мною, узнав о чем я заботился. — „Этот дом не существовал тогда“, сказала она мне». При всем своем восторженном отношении к Карамзину, Шаликов в своем «Путешествии в Кронштадт»  вступает с ним в заочный диалог: «Русский путешественник, который сказал, что трудно найти города хуже Кронштадта, теперь бы и не узнал его: вместо страшной грязи везде гладкая мостовая; теперь можно сказать о нем, что „трудно найти города суше Кронштадта“, и сие превращение  последовало очень недавно: лет пять — не более. Широкие улицы, красивые строения, тенистые сады дают прекрасный вид сему острову».

Ф. Н. Глинка, позаимствовавший у Карамзина часть названия, несколько раз вспоминает историографа в своих письмах. Впервые автор упоминает Н. М. Карамзина и И. И. Дмитриева, когда описывает свое плавание по Волге: «Желая на Волге увидеть Волгу во всем ее величии, мы начали читать стихотворение к сей реке двух прекраснейших пиитов И.И.Д. и Н.М.К.».  Глинка, описывая Дрезден и его красоты, называет Николая Михайловича в числе тех русских писателей, которых, по его мнению, будут читать в Германии.

Одним из путешественников, относившихся к кругу Карамзина и отправившихся в поездку по проложенному Николаем Михайловичем маршруту, был Василий Львович Пушкин. Два опубликованных письма Пушкина к Карамзину позволяют утверждать, что они написаны под влиянием «Писем русского путешественника», а их автор в своих текстах вступает в заочный диалог со своим другом. Карамзин в «Письмах русского путешественника» сожалеет, что ему не удалось рассмотреть Данциг: «Я не знал, что почта пробудет здесь так долго; а то бы успел осмотреть в Данциге некоторые примечания достойные вещи. <…>. Более всего хотелось бы мне видеть славную Эйхелевую картину, в главной Лютеранской церкви, представляющую страшный суд». После сожаления о том, что он не смог увидеть эту достопримечательность, Карамзин пересказывает различные слухи, дошедшие до него об этом произведении. 

В отличие от него В. Л. Пушкин делится с другом впечатлениями от увиденной им самим картины и не передает слухи: «Картина страшного суда достойна примечания (То же слово „примечание“ использует и Карамзин, говоря о ней. — М.Б.); только я удивляюсь воображению живописца Ван-Эйка. Архангел Гавриил держит весы и весит грешников: кто тяжел, тот и грешен, того и тащит сатана крюком в ад. Блаженные, идущие в Рай, чрезвычайно друг на друга похожи и что-то не так веселы, как бы им быть надлежало, но краски живы и некоторые физиономии чрезвычайно хорошо изображены; а особливо нашей братии грешников. Порок, видно, во всем легче представить, нежели добродетель».

Путешественники копировали  поведенческую практику Карамзина, зафиксированную в «Письмах». В один из дней своего путешествия Карамзин решает попробовать гохгеймское вино. Эта дегустация сопровождается определенными действиями: «Я потребовал у трактирщика бутылку гохгеймского вина, и притом самого старого, какое только есть у него в погребе. Надобно знать, что гохгеймское считается самым лучшим из всех рейнских вин». «В самом деле, вино было очень хорошо и равно приятно для вкуса и обоняния. Мысль, что пью рейнвейн на берегу Рейна, веселила меня, как ребенка. Я наливал, пенил, любовался светлостью вина, потчевал сидевших подле меня и был доволен, как царь. Скоро бутылка опорожнилась». Аналогичное свидетельство о гохгеймских винах встречается в «Походных записках русского офицера»: «Я потребовал у богатого хозяина моего бутылку десятилетнего Гохгейма». «Гохгеймское вино почитается лучшим из всех белых вин, производимых богатыми виноградниками берегов Рейна. Его не иначе пьют в Германии, как из рюмок среднего разбора, темнейшего зеленого стекла».

Близкие Карамзину молодые поэты круга Андрея Тургенева внимательно следили за его творчеством. Они каждый раз с нетерпением ждали выхода новых частей «Писем русского путешественника», которые были очень важны для них. Для них чтение «Писем» и последующее обсуждение прочитанного в переписке являлись способом поддержания дружеских связей. Андрей Тургенев пишет родителям о прочитанном: «покорнейше благодарю за 6 том писем, читавши в них я иногда смел думать, что иное написал бы с большим жаром и смотрел на многие предметы с другой стороны. Но юность дважды не бывает»! О чтении этой же части произведения Карамзина пишет в письме к нему его возлюбленная Екатерина Соковнина: «Вас еще другая эпоха ожидает, как говорит Карамзин в VI части. Слава. Стремитесь к ней, и она вас утешит в неудаче первой». Друг Тургенева Кайсаров, описывая в письме к нему свои впечатления от увиденной им его возлюбленной, использует эмоциональное описание женщин, сделанное Карамзиным в «Письмах русского путешественника»: «Что сказать тебе о ней, я ее не знаю, а почитаю! У нее в физиономии много англинского, а англичанок я люблю. Но не подумай, чтоб я ее по этому сравнению только любил. Нет! Есть причины гораздо большие, понимаешь. Люби, люби ее, она, кажется, этого стоит».

Одним из тех, кто отзывался о Карамзине и его произведениях, написанных в жанре литературы путешествий, с восторгом и обожанием, был князь Андрей Мещерский. Его стоит отнести к младшему поколению путешественников. 

Описывая в своем собственном путешествии на корабле из Петербурга в Германию тот момент, когда они проплывали мимо острова Борнгольм, он вспоминает: «Когда мы приближались к Борнгольму, капитан пришел с извещением, что остров виден ясно. Мы подошли к нему еще ближе, и в его видах я не нашел ничего особенного; но перо незабвенного Карамзина сделало его интересным. Всем хотелось смотреть, всякому хотелось вскрикнуть: „Борнгольм! Борнгольм!“». Об увиденных на Балтийском море островах и возникшей в связи с этим ассоциации с Карамзиным пишет Корсаков: «Проехав остров Готланд, представился взорам нашим и остров Борнгольм, известный несчастьем Саффы, столь красноречиво описанным Н. М. Карамзиным». Также о повести «Остров Борнгольм» вспоминает П. В. Анненков.

Путешественники прикрывают отсутствие определенной цели ссылкой на авторитет Карамзина и близкими к его рассуждениям формулами: «Н. М. Карамзин правду сказал: „О сердце! Кто знает, чего ты хочешь“.

Путешественники посещают тех же людей, которых встречал Николай Михайлович, и с восторгом пишут об этом в своих «Записках»: «Я посещал и почтенного священника нашего посольства Якова Николаевича Смирнова, осьмидесятилетнего старца, который шестьдесят лет живет в Лондоне, и пятьдесят лет тому назад принимал и руководил там молодого Карамзина. Он бодр духом и телом, только глаза его слабеют».

Попадая в Париж, путешественники также вспоминают Карамзина. Н. И. Греч, описывая один из своих многочисленных зарубежных вояжей, пишет: «В улице Шантерен красовались палаты других театральных героинь, Дюте и Дервье. Карамзин описал в своих письмах  волшебный замок последней. Теперь нет и следов его: все застроено тесными домами, отдаваемыми внаем».

Не отстают и женщины-путешественницы. Одна из них, Елена Сергеевна Телепнева, приехав в Москву,  воспринимает ее так же, как Карамзин — Швейцарию: «Мы готовы были пасть на колени перед Нескучным, как некогда Карамзин перед Рейнским водопадом, и просить прощения за поспешное суждение наше. Я стояла как очарованная, и была вне себя; мне хотелось бы превратить все чувства мои в зрение, чтоб долее, чтоб полнее насладится сею картиной, ибо сияние солнца мешало слабым глазам нашим, к тому же мы не могли тут долго оставаться, и так со вздохом окинули еще взором все зрелище сие, тихими шагами удалились». За границей она снова вспоминает Карамзина: «Мы в Дрездене — это слово более меня восхищает, нежели Карамзина, когда он мог сказать: Я в Париже! Мужчине Бог дал в удел владычество над  миром; он может, когда захочет, осмотреть дальнейшие части света; он может располагать собою; а мы, бедные творения, мы осуждены всегда гнуть выю под ярмом, мы, прикованные к семейству, мы, слабые женщины; могли ли ожидать, что Господь приведет нас стоять на прахе Кутузова, стоять на Эльбском мосту, знаменитом по устройству, по виду и по подвигам Русских!».

Вполне логично сделать вывод, что письма, в которых главными героями являются автор или его родственники, можно считать внутренними, в отличие от внешних, в которых затрагиваются окружающие автора люди и обстоятельства. 

 «Письма русского путешественника» оказали чрезвычайно большое, если не определяющее влияние на путешествия русских людей в первой половине XIX века. Они же создали традицию описывать увиденное в поездках в виде различных путевых текстов. 

«Письма» с интересом читали и те читатели, которые никуда не ездили, а оставались дома. Для них они выступали в качестве одного из источников информации о Европе, живущих там народах и ее различных достопримечательностях. 

У Николая Михайловича Карамзина и его «Писем русского путешественника», создавших эту моду, заимствовали многое. Это мог быть маршрут путешествия, остановки в определенных городах и населенных пунктах, осмотр природных и рукотворных достопримечательностей, аналогичных тем, которые осматривал Карамзин и о которых он писал. 

 Главное достоинство «Писем русского путешественника» лучше всех сформулировал П. А. Вяземский в одной из своих записных книжек: «Ни в котором из творений Карамзина не изображает он себя в такой полноте, как здесь. Чувствительность, так называемая сентиментальность, пожалуй слезливость, не приторны, потому что они не искусственны, не лживы. А истины. Таков был Карамзин в то время».