Премия, или Русские литераторы в ожидании начальства

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Мне не нравится распространенное высказывание, с которым я совершенно не согласен, что в России очень любят Власть. Власть любую: жестокую и добрую, милосердную и злопамятную, легитимную и узурпаторскую, выбранную и богоданную. Люди, придерживающиеся, скажем так, не очень высокого мнения о гражданской сознательности россиян, повторяют это утверждение часто. Но как можно говорить такое про страну митрополита Филиппа II, протопопа Аввакума, Разина, стрельцов, Пугачева, декабристов, Чаадаева, народовольцев, Толстого, Достоевского, страну великих революций? Пусть значительная часть российского общества, называемая либералами, приводит множество примеров, подтверждающих это постыдное утверждение. Но я с ним не согласен! Однако иногда в этом споре я совершенно бессилен. Когда, например, противоположная часть общества, называемая патриотами, не просто подтверждает тезис либералов, а с упоением, жадно демонстрирует его справедливость.

 ***

Вот вроде бы очевидная простая вещь: популярный писатель, то есть тот, чьи книги расходятся бо́льшим тиражом, и получает больше, чем писатель, книги которого популярностью не пользуются. Костлявая рука рынка диктует свои законы. Не стоит тут распинаться о «дикости толпы», ведь давно сказано: 

Когда мужик не Блюхера
И не милорда глупого —
Белинского и Гоголя
С базара понесет?  

Комаров уж точно был популярней Белинского, да и Фаддей Булгарин — Пушкина. Так устроена система, в которой мы живем. Однако общество — некоторая просвещенная его часть, которую заботит культура, — придумывает разные ухищрения, чтобы серьезная литература тоже издавалась и читалась. И надо сказать, его представители немало в этом преуспели, пусть и сами порой не прочь прочесть украдкой простенькую бульварщину.

Попса развлекает, а у так называемой серьезной, большой литературы другие задачи, хотя и она может приносить удовольствие и даже восхищать. Согласитесь, развлекать и восхищать — все же разные действия.

Но важно еще, чтобы книга «попала» в аудиторию. Прости господи, «зашла». Вызвала резонанс у читателя, чтобы он почувствовал некое родство с текстом, связь с ним. Ведь далеко не всегда от литературы ждут ответов на вопросы, куда чаще — четкого формулирования самих вопросов. Кстати, этот критерий относится не только к высокой литературе. Вспоминаю одну давнишнюю историю. Мой покойный друг Илья Кормильцев положительно оценил роман Минаева «Духлесс», а когда я этим возмутился, разъяснил мне свою позицию: «Понимаешь, Сергей очень четко нашел своего читателя — сотни тысяч маленьких менеджеров по всей стране прекрасно понимают, что им не подняться даже до уровня среднего звена; так вот, это книга для них». Если мы продолжим мысль Кормильцева, то вынуждены будем с ней согласиться: изображение моральной нищеты верхов помогало низам смириться со своим невзрачным существованием. Книгу Минаева действительно полюбили, да и написана она было неплохо. А мне после той беседы пришлось умерить снобизм и крепко подумать (ведь снобизм — это зачастую защита от мыслительного процесса). В общем, в том случае дело было не только в рекламе. Этому, кстати, есть другое подтверждение: через некоторое время та же команда запустила новый проект, и в рекламу вложили еще больше денег, но… проект не выстрелил. Читатель наш далеко не так наивен, как учит учебник по маркетингу.

Однако люди пишущие, продающие книги, все же снобы! Наше презрение к попсе велико. Злые языки объясняют это завистью. (Про меня, например, одна блогерка, ознакомившись со скомпилированным, не авторизованным мной интервью, — кстати, это не так уж и важно, — как-то прямо сказала, что моя позиция объясняется исключительно завистью к более успешным коллегам.) Мы свято верим в торжество литературы не развлекающей, а… какой? Вот тут начинается многоголосица, и в ней уже ничего не понять. Но есть один критерий, пушкинский, — вспомним формулировку той литературы, которая остается в веках (меня она, между прочим, вполне устраивает): 

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.

Так вот, руководствуясь завистью и снобизмом, отдельные граждане придумывают всякие премии, стипендии и каноны, чтобы выделить определенный круг литературы среди множества других. Вообще, этот процесс редко бывает демократическим: некие так называемые эксперты выбирают книги, говорят о них и присуждают им награды. К экспертам всегда будут вопросы. Кто дал им право судить? Кто их назначил?! В идеальном обществе, наверное, это были бы выборные люди или премию присуждали бы на всеобщем референдуме. Но, между прочим, Сократ получил от сограждан отнюдь не премию, а вовсе даже наоборот (вспомним про петуха для Асклепия). Поэтому у нас принято, чтобы работу ученого оценивали ученые, а игру футболиста — пусть бы и весь стадион. Иначе Лысенко так и считался бы гением, а задача футбола, что там ни говори, — вовсе не в том, чтобы менять наш мир. Наверное, это несправедливо, но по-другому бывает редко. Так что к идеалу справедливости можно приблизиться лишь с помощью экспертов. А совсем уже идеальный, гамбургский счет — процедура закрытая и для широкой публики невидимая.

 ***

Надо сказать, что у нас чаще всего, к сожалению, творческих людей награждают не за талант, а за позицию. Но и профессиональный талант все же необходим, иначе странно будет выглядеть, если музыканту вдруг дадут премию по архитектуре, а режиссеру — по литературе, руководствуясь лишь их позициями или модой.

Эксперт нередко руководствуется не связанными с творческой оценкой корыстными побуждениями, личными чувствами или идеологическими пристрастиями (хотя «Кому на Руси жить хорошо» из примера выше написано значительно позже «Письма Гоголю» — Николай Алексеевич не случайно объединил в одной строке двух идейных противников, равно не приемлющих попсу), да и просто бывает коррумпирован. В идеале эксперты должны представлять самые разные страты общества. Такое бывает нечасто, однако к этому идеалу следует стремиться.

Итак, в ходе премиального процесса эксперты выбирают победителя. Позвольте, но, учитывая все вышеперечисленные несовершенства, может быть, они его назначают? Выбор и назначение это как бы антонимы. И все-таки формально они его выбирают.

Совсем другое дело, когда субъект премиального процесса единоличен или спаян воедино в согласии с неким принципом. Например, идеологическим, национальным или просто по цвету волос. В последнем случае премию для рыжеволосых может получить только рыжий. Правда, представим ситуацию, в которой премию за верховую езду вручают только рыжим наездникам. Как в таком случае их оценивать? По тому, кто лучше ездит среди рыжих, или по тому, у кого из наездников волосы рыжее? Сложный случай, согласитесь. Первый, с премией для рыжеволосых, куда проще: кому одно лицо желает выдать награду, тому и выдаст. Даже если это лицо — «распределенный субъект», скажем власть. Хочет режиссера за литературу наградить — пожалуйста!

Возьмем самый радикальный пример — Сталинскую премию: это когда при живом вожде присуждали премию его имени. Ну наверное, были у него свои советчики, которые докладывали: вот этому можно дать — он настоящий марксист, а у этого происхождение неправильное. Но премия все равно была сталинская и осенялась его именем. И ее могли получить сын «врага народа» Трифонов или архиепископ Войно-Ясенецкий. Желание единого властителя было законом.

Но те времена прошли. Как бы многие наши современники об этом ни печалились.

И, наблюдая нынешние премиальные скандалы, можно с уверенностью сказать, что прошли они безвозвратно. С единоличным-то властителем никто не смел спорить. Только представьте себе советского поэта или писателя, который стал бы возмущаться, что Сталинскую премию дали не ему, а другому писателю. Невозможно! Это было бы покушением на авторитет, волю и желание самого Сталина! Про себя, может, и печалились, но даже на кухне вслух сказать об этом не могли, даже в ванной!

А нынешние, испорченные годами слабой власти и демократии, смеют выражать свое мнение!  Хоть и цитируют обвинительные речи сталинской поры, и говорят, что «надо к стенке поставить, как при Сталине», но смеют вслух возмущаться по поводу «несправедливости» или какого-то там «нарушения процедуры»! Ссылаются на законы военного времени и тут же говорят про процедуру! Чудно. Как-то непонятно, что-то не сходится.

Наблюдая за полемикой вокруг многих (да на самом деле всех) «патриотических» премий, — а других у нас не осталось, — невольно понимаешь, что это не состязание за награду, а соревнование в лояльности. Что начинается, если премию получает «не совсем патриот»! Жуть! Крики! Публичные обвинения! «Кончилась ваша власть! Дополучались! Хватит! Нам! Не им!» И тут же начинаются внутренние разборки в своем кругу: вот этот более достойный, вот этот менее.

Получается, что люди, называющие себя «патриотами», приватизировавшие само это слово, использующие его для самоидентификации, требуют, чтобы некая инстанция сделала между ними правильный выбор? Вроде бы именно так. Но тогда получается, что критерием у них выступает не талант, не читательская любовь, не тиражи, не послужной список (побойтесь бога, какой послужной список у лауреата обоих — больше пока не было — сезонов одной премии, сделавшего для развала горячо им «любимого» Союза, может, чуть меньше, чем Солженицын?), а «любовь к Родине»? Но, позвольте, Родину можно любить по-разному, и декабристы ее вроде любили, и Николай тоже. Кто усомнится в любви к России народников, а кто — в любви к отчизне Александра II, снявшего с нее позорное ярмо крепостничества? Так что, и Бенкендорфу с Желябовым можно премию дать? А уж про многих царских генералов и говорить не хочется.

Тогда выходит, что нынешние «патриоты» соревнуются в любви не к Родине, а к начальству. И искренне считают, что любовь должна быть замечена и отмечена, желательно материально. Ну то есть такая любовь должна иметь некий эквивалент: славу (медийную известность, выступления в телевизоре), заграничные командировки, поездки по стране. Желательно, чтобы какое-нибудь государственное учреждение взяло бы над лауреатом финансовое попечение (кажется, некий союз уже предлагал ввести штатные единицы: районный и областной поэт), хорошо бы и дачку получить. При соблюдении подобных условий они божатся так любить, что прямо ух! Проблема лишь в том, что про Разина или про Аввакума на дарованной начальством даче писать нельзя. Лимонов это точно знал. Ничего хорошего из этого не получится.

Как будто нынешние писатели хотят вернуть себе атрибуты советского времени, но без сопутствующих рисков — ссылок, лагерей, расстрелов, — и про дарование тоже можно даже не упоминать.

Запамятовал: как там называются люди, обменивающие любовь на деньги?

Про жертву богам не буду, не сейчас.