«Поздравляю с началом работы над Пушкиным»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

С середины 1920-х годов поэтесса Анна Ахматова, уже не имевшая возможности публиковать свои стихотворения, занялась исследованием творчества Пушкина и влияния на него Андрея Шенье. Как следует из свидетельств ее конфидента, Павла Лукницкого, эта работа приносила ей большое удовольствие и даже радость. Радость тем большую, что до нее, если верить отзыву ее советника и наставника, крупнейшего пушкиниста Павла Щеголева, никто не видел, сколь обширны были аллюзии и заимствования.

В начале мая 1926 года, например, «после ужина АА говорила с П<авлом> Е<лисеевичем> о Шенье и Пушкине. Щеголев неожиданно для АА заинтересовался ее работой, был исключительно любезен и принял рассказ АА о ее мнении по поводу взаимоотношений Пушкин — Шенье без возражения, наоборот — соглашаясь со всем; принес книги, искали сравнений по книгам; П. Е. подтвердил правильность суждений АА» [1]. Кроме Щеголева с Ахматовой беседовал и муж ее близкой подруги — Григорий Гуковский, о чем Ахматова вспоминала: «Начало пушкинизма в Мраморном дворце» [2] (то есть в квартире Владимира Шилейко, где она недолго жила).

Лукницкий при помощи Ахматовой и при ее покровительстве составлял, как хорошо известно, «Труды и дни Н. С. Гумилева». Благодаря совместным занятиям голос французского поэта приобретал еще одно эхо [3]. Литературовед Эдуард Бабаев писал по этому поводу: 

«Подобно тому, как во французской исторической и литературной традиции имена Андре Шенье и Людовика XVI оказались связанными как символы империи и якобинского террора, так в русской исторической традиции намечалось роковое сближение имен Николая II и Николая Гумилева как символов царства и красного террора» [4].

И хотя похвала и одобрение Щеголева определенно льстили Ахматовой, она не сделала из своих наблюдений печатной работы. Сложно отказать себе в удовольствии помечтать, какая это могла бы быть большая и содержательная статья [5]. Июльская запись Лукницкого того же 1926 года гласит:

«АА говорила о своей „вдоль лебяжьего канала“ работе. Хочет сделать большой и довольно полный конспект, куда войдут влияния на Пушкина и Шенье, и Батюшкова, и Державина, и Le Brun’a. <…> Конспект этот в части Пушкин — Шенье АА хочет показать Щеголеву (это его тема).

Говорила, что сочла бы себя „мнительной“ или „тронутой“, если бы все новые находки в области Пушкина — Шенье ложились бы на все новые и новые стихи, захватывали бы все большее количество стихотворений Пушкина. Тогда работа бы расползалась, и было бы ясно, что в основе работы лежит неправильность какая-то, происходящая от „мнительности“ в смысле нахождения влияний. Но у АА получается иначе: все новые находки ложатся на те же стихотворения, в которых уже было найдено много. Работа как-то углубляется, исчерпывается, утончается. И каждая новая находка подтверждает что-нибудь от найденного раньше» [6].

Впрочем, отчаиваться не стоит: за тридцать последующих лет Ахматова написала и опубликовала четыре работы о Пушкине. Первая статья, «Последняя сказка Пушкина», вышла в № 1 журнала «Звезда» за 1933 год; вторая — «„Адольф“ Бенжамена Констана в творчестве Пушкина» — в первом выпуске научной серии «Пушкин. Временник Пушкинской комиссии» в 1936 году; третья была написана раньше второй, но опубликована позже — в 1939 году: это комментарий к рукописи Пушкина [7]; четвертая, «„Каменный гость“ Пушкина», помеченная страшной датой «1947», — первым годом после августовского постановления — была опубликована в 1958 году во втором томе серии «Пушкин. Исследования и материалы». Работы, что остались в личном архиве и не увидели свет при жизни автора, были опубликованы ее другом — Эммой Герштейн. О каждой из этих работ уже много написано, еще больше предстоит написать: и про историю создания, и про восприятие, и про влияние на труды последователей. Посмотрим пока лишь на первую статью и только на одного ее читателя.

В 1935 году, когда были арестованы Лев Гумилев и Николай Пунин, Ахматова написала организатору и вдохновителю всеобщих побед. Письмо было передано в Кутафью башню, вскоре после чего сын и муж были освобождены. Примечательно, что в послании этом упомянут и Пушкин. Ахматова понимала, что фигура солнца русской поэзии уже была взята в оборот партработниками в преддверии столетнего юбилея смерти, широко и торжественно отпразднованного в 1937году: 

«Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович, <…> 23 октября в Ленинграде арестованы НКВД мой муж Николай Николаевич Пунин (профессор Академии художеств) и мой сын Лев Николаевич Гумилев (студент ЛГУ). Иосиф Виссарионович, я не знаю, в чем их обвиняют, но даю Вам честное слово, что они ни фашисты, ни шпионы, ни участники контрреволюционных обществ.

Я живу в ССР с начала Революции, я никогда не хотела покинуть страну, с которой связана разумом и сердцем. Несмотря на то что стихи мои не печатаются и отзывы критики доставляют мне много горьких минут, я не падала духом; в очень тяжелых моральных и материальных условиях я продолжала работать и уже напечатала одну работу о Пушкине, вторая печатается. <…>

Я прошу Вас, Иосиф Виссарионович, вернуть мне мужа и сына, уверенная, что об этом никогда никто не пожалеет.

Анна Ахматова

1 ноября 1935».

Участие поэтессы в академических проектах, патронировавшихся государством, само по себе, безусловно, не убедило бы систему отпустить арестованных. Однако характерно, что оно встраивалось в ряд характеристик, обозначающих политическую благонадежность.

Помощь и поддержку во время подготовки первых статей Ахматовой оказывали научные наследники Щеголева — Борис Томашевский, Дмитрий Якубович, Юлиан Оксман. Поводом к написанию первой стало обнаружение источника сюжета «Сказки о золотом петушке», но уже не во французской поэзии, а в американской прозе — это была новелла Вашингтона Ирвинга об арабском астрологе [8].

Находка была сделана то ли в 1929, то ли в 1930 году. Ахматова, как ни странно, обратилась за советом не к академистам, а к формалистам. Точнее — к Виктору Шкловскому. Ее вновь пугала опасность, что открытие может быть не уникально. В ответ на высказанное беспокойство Шкловский писал, упоминая о замысле фототипического издания рукописей Пушкина (к подготовке которого в конце концов Ахматова также была привлечена):

«Дорогая Анна Андреевна.

Я уехал в Сочи <…>

Здесь приготовляют к печати „Золотого Петушка“ и вокруг него секретничают. Источника не знают. Не рассказывайте и Вы.

Вернусь в августе. Очень прошу Вас приехать к нам в начале августа (если удобно, после 15-го).

Я хочу подучиться Пушкину.

<…> Есть дело.

Ваш Виктор Шкловский» [9].

Обозначив необходимость дистанцироваться от академии, Шкловский и дальше некоторое время помогал Ахматовой. Подозреваю, что именно он привлек к работе еще двух помощников, своих товарищей — Николая Харджиева и Михаила Никитина. Последний активно участвовал в подготовке материалов для книг Шкловского, а совместно с Теодором Грицем издал под его редакцией книгу «Словесность и коммерция», обруганную тут же Гуковским в «Звезде» [10]. Кстати, Харджиев утверждал, что это он привел Никитина к поэтессе в 1930 году [11].

Ахматова боялась писать прозой, чувствовала себя неуверенно. Харджиев вспоминал в старости, что его консультации были для поэтессы «выходом из тупика» [12]. А она полушутя говорила Эмме Герштейн: «Я лежала больная, а Николай Иванович сидел напротив, спрашивал: Что вы хотите сказать? — и писал сам» [13]. Но, прежде чем записывать что-либо, Ахматова должна была обратиться к автографам Пушкина. Поначалу она использовала транскрипции, изготовленные Сергеем Бонди, но все же не преминула случаем самостоятельно изучить источники. В Москве в Государственной библиотеке имени Ленина ее проконсультировал главный хранитель Григорий Георгиевский, он показал ей черновики Пушкина.

Беловой автограф хранился в Ленинграде, в Государственной публичной библиотеке. Был ли он просмотрен Ахматовой? Листы использования рукописей в то время еще не были в ходу, но каждая выдача по требованию педантичного заведующего Ивана Бычкова фиксировалась читателями Рукописного отделения Публички в специальном журнале.

Как ни грустно, фамилии Ахматовой в этом журнале нет. Рукопись «Золотого петушка» раньше Ахматовой смотрели Лев Модзалевский и Борис Томашевский, заказавшие ее для описания бумаги. Уже после выхода номера «Звезды» со статьей «Последняя сказка Пушкина» к манускрипту обращались готовившие для разных изданий комментарии к сказке Александр Слонимский и Марк Азадовский. Но самая любопытная запись была сделана в марте 1932 года: в это время рукопись выдавалась Михаилу Никитину. Не исключено, что Ахматова побоялась оставить в доступной каждому пришедшему в читальный зал книге свою подпись, а потому воспользовалась помощью ученика Шкловского.

Нет сомнений, что Никитин был посвящен в процесс исследования. Николай Пунин 2 августа 1932 года писал своей дочери Ирине:

«Еще кланяется Олонец, который сидит с Ваней в столовой и разговаривает о Пушкине» [14].

Ваня — одно из домашних прозвищ Ахматовой; Олонцом звали Никитина, поскольку он происходил из Олонецкой губернии.

Сам Никитин сообщал в письме к Харджиеву еще до своего похода в библиотеку, в конце января 1932 года:

«Анна Андреевна Ахматова (она мне рассказала о своей работе над Пушкиным) несомненно создает новый метод в истории литературы, т. е. новый способ оценивать ту же вещь (терминология Шкловского). Ее работа над Золотым петушком — это проблема политической сатиры у Пушкина. Ты знаешь, что работа Ахматовой в совершенном секрете от пушкинистов, т. е. эти люди не могут до сей поры что-нибудь понять в сказках Пушкина» [15]. 

Как восприняли статью Ахматовой исследователи, читатели и критики — отдельная тема [16]. Если коротко: ученые признавали и одобряли находку источника сюжета; читатели сожалели, что номер журнала трудно достать; критики-эмигранты радовались появлению нового текста Ахматовой в печати, а советские критики бранили. Чем дальше — тем сильнее. И поведение Шкловского, отозвавшегося на статью Ахматовой печатно, отражает этот переход.

Когда «Последняя сказка Пушкина» была опубликована, Шкловский надписал свою книгу «Чулков и Левшин»: «Анне Андреевне Ахматовой на отзыв. Я верю Вам после ясной статьи о Пушкине, не загороженной словами. Поздравляю Вас с началом работы над Пушкиным. Только Вы можете ее сделать. Виктор Шкловский» [17]. Та ответила летом 1933 года через Харджиева: «Спасибо за Чулкова и Левшина»[18].

2 декабря 1934 года в «Литературной газете» вышла статья Шкловского «Заготовки и записи». В разделе «Пушкин и Бестужев» сообщалось:

«В издании Толстого, Лермонтова, Пушкина сейчас снимается лак, наведенный друзьями поэтов, редакторами и корректорами. Устанавливается факт литературного окружения и направленности вещей.

Старое литературоведение лучше всего разработало у нас тексты Пушкина, но и тут <для него> оказалось невозможным очень многое уточнить.

В деле выяснения источников пушкинских вещей сделано очень много, так, например, Анна Андреевна Ахматова бесспорно установила литературный источник сказки „О золотом петушке“» [19].

Текст Шкловского был посвящен обнаруженному им источнику (или, по-шкловски, «всему сюжетному заданию») «Сцен из рыцарских времен» — статье Александра Бестужева о романе Николая Полевого «Клятва при Гробе Господнем» (ранее считалось, что Пушкин заимствовал сюжет у Проспера Мериме). Шкловский отсылал читателей к Ахматовой (обнаружение неожиданного источника), но пафос его заметки скорее противоположен выводам ее исследования: 

«Настойчивая неудача в поиске источников „Сцен из рыцарских времен“ объясняется тем, что не принимали во внимание особенность отношения истории тогдашнего очерка к беллетристике 30-х годов» [20].

А уже через три года в книге «Заметки о прозе Пушкина» текст был значительно отредактирован, а цитируемая часть вошла во «Вступление»:

«Последние издания сочинений Пушкина дают нам сводку того нового, что сделано в расшифровке пушкинских текстов.

Нового сделано много, в частности иначе сейчас выглядит пушкинская проза» [21].

В «юбилейный» год Шкловский убрал упоминание Ахматовой и ссылку на ее исследование. Он считал, что влияние Мериме на Пушкина преувеличено: источники «сюжетных заданий» стоит искать не в иностранной литературе, а в русской. Художественной, публицистической ли — все равно. Ахматова могла не знать, что Шкловский вычеркнул ее из текста, и это вряд ли отразилось на их отношениях. Но важно отметить, что Шкловский предвосхитил поворот в оценке исследования Ахматовой, случившийся уже после войны, в разгар кампании против безродных космополитов, когда указание на иностранный источник считывалось как отрицание национальной самобытности Пушкина.

P. S. Предложенная читателям заметка не увидела бы свет, если бы автор не был снабжен советами и справками Т. И. Краснобородько, Л. Н. Сухорукова, Р. Д. Тименчика, В. В. Турчаненко и А. А. Хробостовой.

Примечания

[1] Лукницкий П. Acumiana: Встречи с Анной Ахматовой. Т. II. Париж; М.: YMCA-press; Русский путь, 1997. С. 155–156.

[2] Ахматова А. Победа над Судьбой. [Соч.: В 2 т.] / сост., подгот. текстов, предисл., примеч. Н. Крайневой. Т. I. М.: Русский путь, 2005. С. 62.

[3] См. о сопоставлении двух фигур: Тименчик Р. Послесуществование Николая Гумилёва // Знамя. 2026. № 4. С. 175.

[4] Бабаев Э. Пушкинские страницы Анны Ахматовой // Бабаев Э. Воспоминания. СПб.: Инапресс, 2000. С. 71–72.

[5] Попытку реконструкции, выполненную еще до опубликования полного текста записок Лукницкого (а потому требующее критического пересмотра и дополнения), см.: Ранние пушкинские штудии Анны Ахматовой (По материалам архива П. Лукницкого) / коммент. В. Непомнящего, С. Великовского; послесл. В. Непомнящего // Вопросы литературы. 1978. № 1. С. 185–228.

[6] Лукницкий П. Acumiana: Встречи с Анной Ахматовой. Т. II. С. 212–213.

[7] См. об этом: Слепков Я. В. Анна Ахматова в работе над комментарием к рукописям Пушкина // Временник Пушкинской комиссии. Вып. 40. 2026. С. 195–210.

[8] Здесь и далее обстоятельства создания излагаются по моей работе: Слепков Я. В. Статья Ахматовой «Последняя сказка Пушкина»: творческая история // Литературный факт. 2025. № 1 (35). С. 357–386.

[9] Тименчик Р. Виктор Шкловский, филолог: из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // Литературная жизнь. Статьи. Публикации. Мемуары. Памяти А. Ю. Галушкина / отв. ред. В. В. Полонский; сост. М. П. Одесский, М. Л. Спивак. М.: ИМЛИ РАН, 2017. С. 279.

[10] Гуковский Г. Шкловский как историк литературы // Звезда. 1930. № 1. С. 191–216.

[11] Харджиев Н.И. Памяти Михаила Матвеевича Никитина // Советское искусствознание. 1986. Вып. 20. С. 421.

[12] Харджиев. Разговоры / Публ. и прим. И. Галеев // Знамя. 2023. № 12. С. 153.

[13] Герштейн Э. Г. Тридцатые годы // Воспоминания об Анне Ахматовой / сост. В. Я. Виленкин и В. А. Черных; коммент. А. В. Курт и К. М. Поливанова. М.: Советский писатель, 1991. С. 251.

[14] Пунин Н. Мир светел любовью: Дневники. Письма / сост., предисл., примеч. и коммент. Л. А. Зыкова. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2000. С. 316.

[15] РГАЛИ. Ф. 3145. Оп. 1. № 226. Л. 6. С купюрами опубл.: Харджиев Н. И. Памяти Михаила Матвеевича Никитина. С. 421.

[16] Свод отзывов см.: Слепков Я. В. Статья Ахматовой «Последняя сказка Пушкина»: восприятие и критика в 1930-е–1960-е гг. // Studia Litterarum. 2026. № 2. (В печати).

[17] Тименчик Р. Виктор Шкловский, филолог: из Именного указателя … С. 95.

[18] Бабаев Э. Г. А. А. Ахматова в письмах к Н. И. Харджиеву (1930–1960-е гг.) // Тайны ремесла / ред.-сост. Н. В. Королева, С. А. Коваленко. М., 1992. С. 203. (Ахматовские чтения. Вып. 2).

[19] Шкловский В. Заготовки и записи // Литературная газета. 1934. № 161 (477). 2 декабря. С. 3.

[20] Там же.

[21] Шкловский В. Заметки о прозе Пушкина. М.: Советский писатель, 1937. С. 5.