Посткоммунизм, который мы заслужили

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Социолог поневоле

Иван Селеньи, выходец из старинной венгерской семьи, был ученым в третьем поколении. Его дед Одон Селеньи (1877–1931) занимался историей литературы, философией и педагогикой, а отец Густав Селеньи (1904–1982) был энтомологом и одним из ведущих венгерских специалистов в области защиты растений. В молодости он придерживался ультраправых политических взглядов — закономерный результат Первой мировой войны, после которой территория новой независимой Венгрии оказалась в несколько раз меньше, чем венгерская половина распавшейся империи Габсбургов (эти события до сих пор отзываются для многих венгров фантомной болью — достаточно вспомнить скандальное появление экс-премьера Виктора Орбана на футбольном матче с шарфом с изображением «Великой Венгрии»). По Трианонскому договору 1920 года город Кешмарк, где родился Густав Селеньи, отошел Чехословакии (сегодня это словацкий Кежмарок), и его семье пришлось перебраться в Пашарет — ныне часть Будапешта, а тогда пригород венгерской столицы. С этим местом связан один из главных эпизодов детских воспоминаний Ивана Селеньи, о котором он в 2019 году рассказал в интервью своему молодому коллеге Криштофу Сомбати, — штурм Будапешта советскими войсками в конце 1944 — начале 1945 годов. По словам Селеньи, в подвале их дома на улице Капь был оборудован штаб, где некоторое время находился один из командующих Будапештской операцией маршал Родион Малиновский. 

Школу Селеньи заканчивал уже в социалистической Венгрии, где в годы правления Матьяша Ракоши (1948–1956) установился один из самых жестких сталинистских режимов в Восточной Европе — его атмосфера прекрасно передана в сатирическом фильме Петера Бачо «Свидетель». Все было настолько мрачным, что, как вспоминал Селеньи, половина его выпускного класса собиралась уезжать из Венгрии, а сам он предпочел стратегию внутренней эмиграции, отказываясь вступать в KISZ, венгерский аналог комсомола, в годы учебы на факультете внешней торговли в будапештском Университете экономических наук имени Карла Маркса. События осени 1956 года, когда восстание в Будапеште было подавлено советскими войсками на первый взгляд затронули Селеньи по касательной. В интервью Криштофу Сомбати Иван рассказывал, как вместо похода на демонстрацию с будущей женой он отправился в кино со своим будущим тестем и «пропустил революцию» — но антикоммунистическая инъекция была получена на всю жизнь. «Я никогда не был марксистом», — чуть ли не с порога заявил мне Селеньи, когда мы несколько лет назад записывали в его будапештском кабинете интервью для «Горького».

Социологом Селеньи стал по принципу «не было бы счастья, да несчастье помогло». Характеристика, которую ему написали в момент окончания университета, исключала сколько-нибудь престижную работу, поэтому Ивану пришлось устраиваться в Центральное статистическое управление Венгрии. Селеньи, великолепный рассказчик, вспоминал в интервью Сомбати:

«Черт его знает, как я там оказался. Там был отдел внешней торговли и статистики, но ни один экономист не хотел там работать. Все, кто изучал внешнюю торговлю, надеялись, что их отправят за границу практикующими специалистами. Но в этом отделе был очень амбициозный молодой заведующий, который хотел создать что-то с нуля, а у него был молодой коллега, который сказал: „Я найду тебе хорошего специалиста. Спрошу в университете, кого не рекомендовали на должности в этом году, и этот человек идеально подойдет“. Так меня и нашли. С моей характеристикой меня нельзя было принять на работу официально, поэтому я стал внештатным сотрудником. Моя зарплата была 800 форинтов в месяц — даже по тем временам смехотворные деньги. К тому же я ненавидел статистику. Но я усердно работал в библиотеке, и мне поручили отслеживать зарубежные газеты. Еще там было много социологических журналов — меня они заинтересовали, и я стал публиковаться. Когда в 1963 году был основан Институт социологии, я уже был социологом, потому что публиковал работы по этой теме».

Венгерский Солженицын

Вскоре после прихода к власти в Венгрии Яноша Кадара времена в стране в сравнении с эпохой Ракоши наступили вполне «вегетарианские» — ученым, например, было разрешено выезжать в капиталистические страны, и Селеньи этой возможностью, конечно же, воспользовался. Важнейшим событием для его становления как социолога стала стажировка в Калифорнийском университете в Беркли по стипендии Фонда Форда в 1964–1965 годах, после чего Селеньи быстро делает карьеру в Институте социологии Венгерской академии наук. В 1967 году он назначается на должность ученого секретаря, в 1970 году возглавляет отделение региональной социологии, а в 1973 году получает степень кандидата наук. 

Но уже спустя год в жизни Селеньи происходят катастрофические события: после того, как рукопись книги «Интеллектуалы на пути к классовой власти», написанной им совместно с социологом и романистом Дьёрдем Конрадом, попала на Запад, авторы были арестованы. Конрад решил остаться в Венгрии, на полтора десятилетия уйдя в андеграунд, а Селеньи предпочел высылку из страны с лишением гражданства. 

«Я был венгерским Солженицыным», — не без иронии говорил Селеньи в беседе с Сомбати, рассказывая о том, как радушно его принимали в западных университетах после изгнания из Венгрии. В списке мест, где Селеньи преподавал полтора десятилетия до крушения коммунизма, обнаруживаются университеты преимущественно топового уровня: Кентский университет в Великобритании, Университет Флиндерса в австралийской Аделаиде, Университет Висконсина в Мэдисоне, Городской университет Нью-Йорка, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. 

Если смотреть на глобальную академическую траекторию Селеньи именно как венгерского ученого, то в масштабе мировой науки он, безусловно, воспринимался как представитель новой волны академической эмиграции вслед за теми выходцами из Австро-Венгрии, которые оказались в американских университетах в преддверии и в годы Второй мировой войны. В случае Селеньи ключевым венгерским предшественником оказывается, несомненно, великий неортодоксальный экономист Карл Поланьи, чей главный труд «Великая трансформация» задал ориентиры для целого поколения таких разных исследователей, как, например, Маршалл Салинз или Иммануил Валлерстайн. 

Чем был коммунизм?

Репрессии властей в отношении Селеньи и Конрада явно были вызваны не попыткой опубликовать книгу за границей, а стремлением дать неочевидный ответ на вопрос о том, что за режим был построен в ВНР (Венгерской народной республике). При правлении Кадара (чью весьма либеральную по меркам СССР экономическую политику венгры остроумно называли «гуляш-социализмом»), вспоминал Селеньи, можно было писать и говорить практически обо всем, но было два исключения: альянс с Советским Союзом и истинная природа правящей партии. Последнему вопросу и была посвящена книга «Интеллектуалы на пути к классовой власти», где утверждалось, что «реальный социализм» был не диктатурой пролетариата, а чем-то вроде «менеджерократии». 

К схожим идеям в те времена приходили и другие авторы-диссиденты — например, югославский политик Милован Джилас, бывший соратник Иосипа Броза Тито, брошенный в тюрьму за книгу «Новый класс», и советский историк-невозвращенец Михаил Восленский, автор книги «Номенклатура». Но если Джилас и Восленский сами были представителями этого социалистического нового класса, то Селеньи и Конрад пришли к пониманию истинной природы коммунистического проекта во многом с неожиданной стороны — занимаясь вроде бы относительно безобидными урбанистическими исследованиями. Вот как Селеньи описывал формирование своих представлений о режиме, в котором ему довелось жить, в интервью Сомбати:

«Мы исследовали новые жилые комплексы и обнаружили, что лучшие квартиры в новостройках, которые были отнюдь не качественным жильем, но все равно предпочтительнее остального, почти никогда не отдавались рабочим. Рабочие продолжали жить в сельской местности и ездили в город. Так что вместо рабочих эти квартиры достались инженерам и бухгалтерам. Нас поразило, что диктатура пролетариата ставит на первое место технократическую интеллигенцию. Что-то было не так в этой пролетарской диктатуре» (в качестве еще одной киноремарки упомяну фильм Ференца Андраша «Кондор» (1982), где криминальный сюжет прекрасно показывает обратную сторону жизни «социалистического» Будапешта).

Но при этом Селеньи в принципе не собирался давать советы по реформированию режима — задачей их с Конрадом книги, по его словам, было не улучшить социализм, а описать его как можно точнее. В этом смысле замысел «Интеллектуалов на пути к классовой власти» (кстати, книга до сих пор не переведена на русский) напоминает, вероятно, самый знаменитый венгерский научный трактат того времени — «Дефицит» Яноша Корнаи (1980), где основной акцент также делался на описании системных настроек «реального социализма» вместо предложений по его реформированию. Правда, проницательный читатель, открывавший книгу Корнаи, быстро должен был сам догадаться, что принципиальные изменения в этой системе попросту невозможны — «а вы, друзья, как ни садитесь…».

«Корнаи не был экономистом-реформатором в том смысле, какой вкладывается в это выражение, например, в России, — подчеркивал Селеньи в нашем интервью. — „Дефицит“ — это прежде всего исследование, суть которого граничит с идеей о том, что коммунистическую экономику невозможно сохранить».

Сегодня эти дискуссии полувековой давности о природе «реального социализма» могут показаться чем-то давно утратившим актуальность, но есть как минимум один современный контекст, в котором они сохраняют свою ценность. А именно — обусловленное неизбежными аберрациями исторической памяти представление о том, что «раньше было лучше», которое предстает во множестве вариантов, от бытовой ностальгии до небезызвестных попыток научных доказательств; что при социализме советского образца в обществе действительно обеспечивался более высокий уровень справедливости. Нужно было лишь проявлять больше гибкости, идти настоящим ленинским курсом и т. д. — а в итоге такую страну утратили!

Селеньи, как любой социолог, прекрасно знающий, что такое габитус («привычка свыше нам дана, замена счастию она»), конечно же, признавал определенную обоснованность таких настроений, но в то же время подмечал, что они свойственны не только тем, кто сам жил при «реальном социализме» или усвоил миф о нем со слов родственников и знакомых. Например, в 2006 году, выступая перед московской аудиторией в рамках проекта «Русские чтения», Селеньи рассказывал, что, когда он попытался объяснить происходящее в бывших советских республиках одному либеральному политику из Австралии, тот ответил: «Что вы хотите сказать — те, кто извратил идею социализма, теперь извращают идею капитализма?»

Собственно, главная заслуга анализа «реального социализма», проделанного Селеньи, и состоит в избавлении от иллюзий о том, что, мол, большевики и их последователи «извратили» некую великую идею. Увы, тут можно лишь процитировать великого режиссера Питера Гринуэя, отвечающего яростным критикам его работ с ледяной вежливостью: your point of view is absolutely naive («ваша точка зрения совершенно наивна»). Вместо пресловутого бесклассового общества по заветам Карла Маркса советские коммунисты на практике строили идеальное общество прямого товарного обмена по Адаму Смиту, на полном серьезе выясняя, сколько килограммов зерна или литров бензина эквивалентны одному холодильнику или телевизору, — думаю, специалисты Госплана СССР не сочли бы, что я утрирую. Либо, как отмечает Селеньи в одной из поздних работ, написанных в соавторстве с его учеником, экономистом Петером Михайи, классический социализм можно рассматривать как образец нерыночного обмена в духе Поланьи — например, одного вида труда на другой (Поланьи называл такие обмены «сбалансированной реципрокностью» — «слушай, брат, есть дело на бутылку!»). Соответственно, и социальные отношения при таком режиме имеют не классовую («марксистскую»), а ранговую природу: иерархия статусных групп основана не на богатстве, а выстраивается в соответствии с тремя критериями — образование, членство в партии и позиция в номенклатуре. 

От коммунизма к посткоммунизму

Но звездный час Селеньи как социального теоретика наступил уже после того, как коммунизм приказал долго жить — в 1990-х годах, когда он разрабатывает концепцию трех путей посткоммунистического транзита. Правда, прежде чем перейти к ее содержанию, нужно упомянуть, что венгерское гражданство Селеньи после падения социалистического режима было, конечно же, восстановлено, Академия наук Венгрии предоставила Ивану всевозможные титулы, а в 2008 году он стал почетным гражданином Будапешта, хотя продолжал преподавать в основном за границей и писать в основном на английском. Заключительным этапом академической карьеры Селеньи был пост декана факультета социальных наук в Нью-Йоркском университете в Абу-Даби, а последние годы он прожил на улице Бальзака в прекрасном будапештском районе Уйлипотварош, неподалеку от того самого моста через Дунай, где когда-то восемнадцатилетний Иван мог присоединиться к революции, но вместо этого пошел в кино.

Важнейшей для понимания посткоммунистической динамики работой Селеньи по-прежнему остается книга «Построение капитализма без капиталистов», опубликованная им в 1998 году в соавторстве с Гилом Эялом и Элеанор Таунсли, где вводятся термины «капитализм снизу», «капитализм сверху» и «капитализм извне». Базовым примером первой модели выступает Китай, где в 1980-х годах в ходе реформ Дэна Сяопина удалось организовать масштабный перевод экономики на капиталистические рельсы усилиями отдельных предприятий, кооперативов и семейных ферм. В качестве образца «капитализма сверху», или неопатримониального капитализма, Селеньи рассматривал прежде всего Россию и другие постсоветские страны, где основная часть активов, созданных при социализме, была распределена по непрозрачным схемам в пользу лиц, близких к политическому руководству. Наконец, «капитализм извне» был характерен для ряда государств Центральной Европы, где была сделана ставка на привлечение прямых иностранных инвестиций — например, Венгрия по их объему на душу населения долгое время лидировала среди посткоммунистических стран. 

«Итак, в Центральной Европе победили технократы, в Советском Союзе были сильны бюрократы, а Китаю удалось выработать определенное равновесие между этими силами», — резюмировал Селеньи в московской лекции 2006 года. Анализируя последствия такого расхождения посткоммунистических сценариев, он констатировал, что китайская модель перехода была наиболее успешной с точки зрения преемственности, пресловутой связи времен, ведь в начале реформ в КНР было отнюдь не очевидно, что Коммунистическая партия удержится у власти, а переход к капитализму — или, если угодно, к социализму с китайской спецификой по версии товарища Си Цзиньпина — будет возможен при сохранении политической системы, созданной при Мао Цзэдуне. Между тем два других сценария предполагали серьезные политические трансформации, которые Селеньи два десятилетия назад охарактеризовал так: 

«Капитализм извне создал многопартийную парламентскую демократию, хотя некоторая роль государства сохраняется, например в том, что касается функций налогообложения. 

Капитализм сверху создал многопартийный авторитарный режим при небольшом государственном потенциале. Речь идет о патрон-клиентских отношениях, которые позволяют индивидуализировать конкуренцию. Это система, при которой идеальной моделью поведения является лояльность к начальству. На начальство же возлагается функция заботы о подчиненных».

Назад к классикам

Существенные уточнения в эти теоретические построения, несомненно, внес глобальный кризис 2008 года, после которого, с одной стороны, все чаще стали звучать голоса о необходимости глубокой ревизии капиталистической системы, а с другой — произошло значительное усиление роли посткоммунистических стран, прежде всего Китая и России, в мировой повестке. Эти тенденции, набиравшие силу в последние годы жизни Селеньи, он осмыслял вместе со своим коллегой Петером Михайи, профессором экономики будапештского Университета Корвина (так теперь называется тот самый Университет экономических наук имени Карла Маркса, который когда-то окончил Селеньи). Две их большие работы, написанные на английском и вышедшие в конце 2010-х годов — «Получатели ренты» и «Разновидности посткоммунистического капитализма», — стали характерными образцами тренда к возвращению в академическое поле классической политэкономии, который также проявился после кризиса 2008 года.

Книга «Получатели ренты» позволяет по-новому взглянуть на одну из главных тенденций неолиберальной глобализации 1980–2000-х годов — усиление социального неравенства, выражаемое прежде всего в неравномерной динамике доходов разных социальных страт. Однако, подчеркивают Селеньи и Михайи, важно не только констатировать, что богатые становятся еще богаче, а доходы бедных в лучшем случае стагнируют, — нужно еще и понять природу доходов богатых и бедных. Здесь на помощь венгерским ученым приходит классическая политэкономия — прежде всего Давида Рикардо, который делил все доходы на три категории: прибыли, заработные платы и ренты. Анализируя доходы высшего среднего класса, Селеньи и Михайи приходят к выводу, что эта группа, составляющая в среднем около 20% социума, представляет собой современную аристократию, которая живет преимущественно за счет извлечения ренты. Этот термин понимается предельно широко — как доход, возникающий от любого источника, доступ к которому закрыт для других экономических субъектов: благодаря не только монопольному положению на каком-нибудь рынке, но и эксклюзивному образованию, кругу знакомств, компетенциям в спорте или искусстве и т. д.

Ключевыми механизмами воспроизводства этого нового рентного класса Селеньи и Михайи называют элитарное образование, наследование состояний и избирательные браки. Короче говоря, это и правда уже не капитализм, в основе которого, предположительно, должна лежать меритократия: 

«В этом высшем среднем классе растущая доля доходов „не заработана“, критическая часть состояний унаследована, часть высоких доходов — это признание статуса, престижные степени элитарных университетов, а не отдача от реального вклада человеческого капитала».

В «Разновидностях посткоммунистического капитализма», последней большой книге Селеньи, вышедшей вскоре после его 80-летия, эти тревожные тенденции, проанализированные в «Получателях ренты» в глобальном масштабе, более предметно применяются к реалиям Китая, России и Венгрии начала XXI века. Один из ключевых вопросов, на которые пытаются ответить в этой книге Селеньи и Михайи, заключается в том, почему в большинстве посткоммунистических стран люди чаще всего смиряются с новым социальным порядком, принимая его как норму в обличье, например, «управляемой» или «иллиберальной» (этот термин очень любил знатный интеллектуал Виктор Орбан) демократии. 

Найти ответ помогает обращение к еще одному классику — Максу Веберу, который, анализируя типы господства, отдельно говорил о воле тех, кто подчиняется власти — Wille der Beherrschten, то есть о том самом добровольном подчинении, прекрасно описанном во многих антиутопиях начиная с оруэлловской «1984». В этом смысле «иллиберальные» посткоммунистические режимы являются чем-то аномальным лишь с точки зрения собственно либеральных представлений, согласно которым история есть неизбежный путь к свободе, а любая диктатура рано или поздно падет. Увы, в более масштабном ракурсе так не работает, поскольку большинство из тех, кому довелось жить в подобных реалиях, воспринимают их — совершенно добровольно — как нечто легитимное. Остальное, как говорится, дело техники. Например, непрерывное перераспределение активов в посткоммунистических режимах можно преподносить как угодно — как восстановление исторической справедливости, возвращение отнятого народу, борьбу с коррупцией и т. д. И здесь, как и в случае с коммунизмом, анализ Селеньи и Михайи помогает избавлению от иллюзий — от идеологической надстройки в Марксовом смысле этого слова. 

Внезапные изменения, которые хорошо описываются английской идиомой turn the tables («перевернуть столы»), конечно, случаются — Иван Селеньи еще застал недавнее поражение на выборах Виктора Орбана, чья власть в какой-то момент стала казаться многим венграм совершенно несменяемой. Но в целом Селеньи, кажется, довольно скептически оценивал дорогую для многих мысль о том, что осознание природы режима рано или поздно конвертируется в политическое действие — во всяком случае, в его персональном случае ничего не конвертировалось. Так что если вы уже давно поняли нечто важное про этот мир и кто-то вам рассказывает, что все беды, знаете ли, от пресловутой деполитизации, то на сей счет есть прекрасная — созвучная, не удержусь от этих параллелей, Мерабу Мамардашвили или Александру Пятигорскому — мысль Селеньи из его интервью Криштофу Сомбати:

«Я интеллектуал. Я хочу, чтобы меня услышали. Если я буду шептать, меня не услышат, а кроме того, я чувствую обязанность называть вещи своими именами… [но] политика для меня — это объект, предмет исследования, поэтому у меня нет никакой политической принадлежности… Я до сих пор внимательно слежу за политикой, но, по сути, без каких-либо эмоций».