«Полета вольное упорство»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Константин Михайлович Поливанов родился 25 декабря 1959 года и умер 15 августа 2026 года. Его жизнь оказалась как бы в футляре из пастернаковских текстов и смыслов. Автор важнейшей книги о романе «Доктор Живаго», выдающийся специалист по Пастернаку, Ахматовой и их эпохе, Константин Михайлович каждое григорианское Рождество собирал вокруг себя семью и друзей и читал наизусть «Рождественскую звезду». Рождественским, всепобеждающим духом радости, счастья, «творчества и чудотворства» была проникнута каждая его лекция, доклад, статья, книга и, что гораздо важнее, каждый день его недолгой жизни.

Несмотря на страстную любовь к художественной литературе, классическую дилемму между красотой «искусственной» и красотой природы Константин Михайлович разрешал в пользу Создателя. В юности он хотел быть орнитологом, и, как сам же рассказывал, лишь природная лень не позволила ему всерьез задуматься о поступлении на биофак. Выбор ОТиПЛа и литературы как области профессиональных занятий был во многом определен семьей и окружением. Ближе к 25 декабря Константин Михайлович любил выкладывать в социальные сети свою «охранную грамоту на пастернаковедение» — письмо Пастернака, в котором поэт поздравляет М. К. Поливанова и А. А. Баранович-Поливанову с рождением сына.

С другой стороны, большое влияние оказали учителя — сначала Н. И. Толстой, затем М. Л. Гаспаров. В своих исследованиях Константин Михайлович был верен идеалу гаспаровского понимания литературы и литературоведения. Опыт последовательного комментирования, «сверки понимания» пастернаковских поэтических книг, начатый в соавторстве с Михаилом Леоновичем, Константин Михайлович продолжал до самой смерти.

К литературе Константин Михайлович относился так же, как к птицам. Он любил и знал повадки соловьев, все тонкости их певческой партитуры так же, как любил и понимал Пушкина, Блока и Пастернака. Он любил и изучал их биографии и стихи как явления природы. И как все они взаимообусловлены, так в глазах Константина Михайловича вся мировая литература представляла из себя единую экосистему, связанную бесчисленными нитями. Интуитивно обнаруженная интертекстуальная перекличка приводила его в неменьший восторг, чем наблюдение, сделанное над жизнью пернатых обитателей Москвы. Главные книги Константина Михайловича — «Пастернак и современники» и «Доктор Живаго как исторический роман» — полнятся такого рода находками и сохранили на своих страницах вдохновение и радость первооткрывателя.

Однако, пожалуй, даже бо́льшую ценность для него представляли открытия, сделанные в общении с людьми — коллегами, студентами, школьниками. Как он всегда верил или по крайней мере предполагал, что любое созвучие между текстами неслучайно (с нескрываемой досадой признавал, что сходство может быть и типологическим), так во всех окружающих людях он всегда видел прежде всего прекрасное. Проявления подлости или неблагодарности он склонен был интерпретировать как случайные черты, стереть которые — долг не только поэта, но всякого человека. «Дворянское чувство равенства со всем живущим» было одним из определяющих душевных качеств человека, который на все мои подшучивания над его дворянским происхождением неизменно отвечал: «Смеясь жестоко над собратом…»

Всегда подозревая в школьниках и студентах скрытые таланты, Константин Михайлович умел внушить доверие аудитории, разговорить самых закрытых, поддержать активных и понравиться даже снобам. Он был не просто преподавателем, но педагогом в высоком смысле слова. Любовь к детям и юношеству была для него естественным способом поддержания душевной молодости, свежести восприятия, почти мальчишеской страсти к жизни. Нередко мне казалось, что при всей многоопытности и мудрости Константин Михайлович в глубине души чувствует себя подростком, который на летних каникулах без конца перечитывает Дюма, Скотта и Диккенса. Задор и чувство юмора, с которыми он подходил к литературе и преподаванию, отражались в глазах слушателей теми же огоньками, которые играли в его глазах во время работы над статьей или разговора в курилке.

Константин Михайлович любил хвастаться, что в доме, где он проводил летние каникулы в детстве, было не так много книг, но среди них — «Война и мир», которую он перечитывал каждый год и иногда не по одному разу. Среди всех персонажей Толстого больше всех он ценил графа Илью Андреевича Ростова и князя Щербацкого. Надо ли говорить, что, несмотря на мальчишество, Константин Михайлович был прекрасным отцом огромного семейства. Огромного не только потому, что у него четверо сыновей и пять дочерей, но потому, что он готов был принять под отцовскую опеку любого, кто в этом нуждался.

Доброта, с которой Константин Михайлович относился к студентам и школьникам, друзьям и родне, коллегам и даже начальству, — бесценный дар, позволявший ему видеть только лучшее в мире и литературе. Ему претило говорить о недостатках Гоголя и Достоевского так же, как не хотелось видеть несовершенства людей и природы. Смерть не казалась ему несовершенством. Мне кажется, он смотрел на жизнь и ее богатства с той же деликатностью и великодушием, которые проявлял ко всему и вся, смотрел «как гостья», заглянувшая на праздник к Марии.

Я знал Константина Михайловича как его ученик, коллега и друг. И я не мог не любить его — как преподавателя, как старшего коллегу, как ближайшего друга. Полагаю, что в этой любви я совсем не одинок. И все же чувство утраты и невыносимого одиночества разъедает душу. Как и почти всегда в таких случаях, жалко не ушедшего, а оставшихся.

Он умер 15 августа, где-то между «старым» и «новым» Преображением. Каждый раз, проводя экскурсию в доме-музее в Переделкине, Константин Михайлович, заходя в комнату Пастернака на втором этаже, как и положено, читал стихотворение «Август». На сей раз «полета вольное упорство» вело его читать лекцию о Блоке для школьников. Внезапный приступ не позволил ему выйти из дома.

Помимо «внешних» обстоятельств, Константин Михайлович посвятил большую часть своей профессиональной жизни Пастернаку и — конкретно — «Доктору Живаго», потому что знал, что нет ничего важнее, чем победа над смертью. Победа, парадокс которой в том, что она уже достигнута и от нас требуется лишь «усилье Воскресенья», чтобы это понять и почувствовать. Это «усилье» давалось Константину Михайловичу легче, чем кому бы то ни было из тех, кого я знаю. Наверное, легкость, которая позволяла ему нести людям свет, происходила из «краеугольного чувства беззаботности», свободы от смерти.

Невозможно сказать наверняка, но я почему-то уверен, что Константин Михайлович, знавший всего Пастернака наизусть, не мог в последние мгновения не вспомнить горячо любимого нами «В больнице»:

…Мне сладко при свете неярком,
Чуть падающем на кровать,
Себя и свой жребий подарком
Бесценным твоим сознавать.

Кончаясь в больничной постели,
Я чувствую рук твоих жар.
Ты держишь меня, как изделье,
И прячешь, как перстень, в футляр.

Мне, как и всем его знавшим, будет ужасно тяжело смириться с этой потерей. И все же, сохраняя драгоценную память о нем, мы должны помнить и о его вере в победу «духа добра», в рождественскую силу, выводящую человека из той маленькой и подлой истории «оспою изрытых Калигул», которая нас окружает, в большую историю, где человек умирает «в разгаре работ, посвященных преодолению смерти, умирает сам посвященный этой теме».