От Прудона до блокчейна

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Вадим Волков. Я никогда не думал, что на этом этапе своей жизни буду говорить об анархизме и анархии, о жизни без начальника. Но это, видимо, элемент интеллектуальной гигиены или критического отношения к действительности, когда нужно немного отступить в сторону и перестать быть начальником. Работа над этой книгой очень помогла: благодаря ей я открыл для себя важную и глубокую — сейчас, пожалуй, самую актуальную и интересную интеллектуальную традицию социальной мысли, которая существует до сих пор и не дискредитировала себя. И постараюсь донести, почему я так думаю. Сегодня я буду выступать не один, поскольку оказалось, что эта книга стала своеобразным предисловием к биткоину, криптовалютам и блокчейну, а я в этой сфере новичок, так что мы сегодня будем выступать дуэтом. Я пригласил, хочется сказать, бывалого криптана — человека, работающего в криптоиндустрии с 2012 года. Это философ, прошедший путь от майнера до соучредителя децентрализованной автономной организации Sy-Synergis и знающий эту сферу изнутри, — Владимир Попов. Надеюсь, он уже с нами в зуме.

Когда мы дойдем до современной технологической реальности, я предоставлю ему слово как знатоку и инсайдеру, чтобы проследить и сформулировать эту связь между идеей анархии, которой две с половиной тысячи лет, и современными криптотехнологиями, которым всего пара десятилетий, и тогда мы закольцуем всю эту историю. Так вот, анархия — одно из древнейших понятий, и более двух тысяч лет ее история была преимущественно негативной. Я уверен, что любой из вас, прислушавшись к своим ассоциациям, обнаружит: слово «анархия» связано либо с беспорядком, хаосом и бардаком, либо со странными людьми, одетыми в черное, которые бьют витрины, а то и бросают бомбы, — с какими-то молодыми радикалами. И к сожалению, этот шлейф восприятия анархии неслучаен, но он загораживает от нас совершенно другую, гораздо более серьезную и продуктивную реальность, связанную с этой концепцией, на которой я и хотел бы остановиться.

В античности это слово ассоциировалось исключительно с ситуацией, когда не было единого начальника, поскольку слово «анархия» — это отрицание архэ, то есть ситуация безначалия: без архонта, а следовательно, без начальника. И точный перевод слова «анархия» — как раз «без начальника», «безначалие». Иными словами, это ситуация, когда нет более высокой инстанции, которая принимала бы решения. Нет иерархии, начальника, командира или руководителя. В Афинах это был архонт, который в условиях афинской демократии ведал вопросами войны, религии и суда. Это была выборная должность. Начальник, с этой точки зрения, необходим, и тот полис, в котором не было начальника, или та армия, в которой было много генералов, были обречены на поражение и хаос. Ситуацию безначалия греки не могли себе представить, поскольку видели в ней беспорядок и политическую гибель. В логическом же смысле безначалие связано с самим понятием начала. Начало — это то, до чего ничего нет, как определял это Платон. А если нет того, до чего ничего нет, то нет и того, что следует после. Следовательно, нет различения. А если нет различения, то невозможно ничего помыслить вообще.

Поэтому безначалие и бесконечность — то, что не имеет начала и конца, — представлялись грекам пугающими и немыслимыми. Такое политическое понимание сохранялось до Нового времени, до Французской революции, а само слово в принципе оставалось ругательным, и тем более с установлением абсолютных монархий и централизованных государств ситуация безначалия воспринималась как нечто сугубо негативное. Такое понимание вытесняли, поскольку идеология централизации предполагала иерархию начальников, центральную власть, подчинение и так далее. Слово «анархия» оставалось ругательным и никому не нужным. Им пользовались как ругательством даже английские поэты — например, Мильтон и Перси Шелли; им клеймили разных деятелей, которые прибегали к беззаконию, пока не появился странный человек по имени Пьер Прудон. У нас его знают мало. Это один из крупнейших французских левых мыслителей, выходец из крестьян, яркий и талантливый человек, мысливший радикально, поскольку его мысль, по-видимому, не была скована господствующим стилем мышления во Франции середины XIX века, после революции.

Получив стипендию Безансонской академии, он написал свою знаменитую книгу «Что такое собственность?» и заявил, что он анархист. Впервые в истории человек определил анархию в положительном смысле и заявил, что это не беспорядок, а новая форма политической организации социума. И вот произошел сдвиг от немыслимого, опасного состояния к совершенно иной концепции управления без господства и подчинения, основанной на свободных децентрализованных договорах. Идея общественного договора была хорошо известна и популярна еще в эпоху французского Просвещения. Но это был условный, почти мифический договор. Общество как бы делегирует часть своих свобод государству, чтобы оно, как центральная инстанция власти, выполняло некоторые функции. Какие именно — об этом мы поговорим позже. У Прудона, а затем у его последователей идея состояла в том, что можно построить общество на буквальных, свободных контрактах каждого с каждым.

Это общество, где нет начальника, где нет полиции, где нет законов, а есть только непосредственные — сетевые, как мы сказали бы сегодня, — формы существования социума. И вот тогда, в середине XIX века, на фоне очень быстрого укрепления современного государства — где-то еще абсолютистского, где-то уже республиканского или автократического, как при Наполеоне III, — родилась эта идея. В тени укрепляющегося государства росла совершенно другая мысль о том, что можно организовать общество без государства. Именно эта идея общества без государства, децентрализованного социума, стала истоком нового положительного смысла. Дальше, если мы посмотрим на всю эту традицию, то мы увидим, что если русские мыслители и оказали значительное влияние на европейскую социальную мысль, то прежде всего в анархистской традиции. Это Бакунин, Кропоткин и Лев Толстой. Они пользовались огромной известностью и авторитетом — примерно таким же, как Прудон или Карл Маркс. Маркса хорошо знали у нас, Бакунина и Кропоткина — в Европе.

Но в духе времени эти идеи носили, во-первых, доктринальный, а во-вторых, ярко выраженный революционный характер. Бакунин впервые приехал в Европу в сороковые годы, его выслали, передали царской полиции и сослали в Сибирь. Затем, бежав из ссылки при помощи своего родственника Муравьева-Амурского, через Японию и Америку вернулся в Лондон в 1861 году. Бакунин и его единомышленники присоединили к анархии теорию революционного действия, согласно которой главным препятствием на пути к обществу без государства является само государство, которое необходимо разрушить. И в результате анархизм стал трансформироваться из сравнительно мирной и ненасильственной идеи в революционную. Поскольку XIX век был эпохой социальных потрясений, мыслители становились все радикальнее и все решительнее обращались к теории революции. Но я хочу подчеркнуть — и еще буду возвращаться к этому — мысль о том, что анархистская традиция является примером настоящей интеллектуальной инновации. Если мы хотим представить себе, что такое инновация, радикально новое мышление, то это именно оно. Почему?

Политических теорий было много: республиканские, монархические, теории ограниченной монархии и демократии. Спорили о том, как устроить систему доступа к центральному аппарату государства: будет ли она опираться на голосование большинства, привилегии меньшинства, наследование короны и так далее. Какая система окажется справедливее? В этом состояли тысячелетние дебаты, вращавшиеся вокруг одной и той же темы: как контролировать или передавать ту надстройку, которая называется государство. А тут пришли несколько человек, один француз и трое русских, и сказали: «Слушайте, а давайте из этой песочницы выйдем и будем думать о том, как сделать общество вообще без государства. То есть мы можем обойтись совсем без государства и построим такое общество, где не будет иерархии, где не будет центра и, следовательно, будут совершенно свободные отношения». Потому что государство является источником угнетения и ограничений, взимает налоги и так далее. Перечень грехов, которые анархисты приписывали государству, очень длинный.

Сама мысль о том, что общество можно устроить без аппарата принуждения, была радикальной и очень интересной инновацией. На тот момент она звучала даже безумно. К сожалению, на протяжении XIX и в начале XX века анархисты сосредоточились на том, чтобы уничтожить государство. В этой борьбе с государством идея была дискредитирована и выродилась в индивидуальный терроризм. Анархисты убили несколько европейских монархов, премьер-министров, даже американского президента МакКинли, которого так любит Трамп и в честь которого названа вершина на Аляске. И это дискредитировало саму идею построения такого общества. Почему? Потому что анархистская мысль не задумывалась о том, что для того, чтобы построить такое общество, нужно решить несколько реальных проблем. Они считали, что стоит снести государство — и доброе человеческое начало сразу воспрянет, и люди смогут построить коммуны, социальные сети, федерации коммун без государства на совершенно свободных началах. По их мнению, именно государство лишало людей возможности построить справедливое общество.

В этом состоял главный недостаток этой теории. Они не понимали, что на государство есть объективный спрос, и лишь решив альтернативными способами проблемы, которые решало государство, можно было построить альтернативный горизонтальный децентрализованный порядок. Что это за проблемы? Они нам хорошо известны. Это вопрос физической защиты, это вопрос ведения реестров: кто ведет реестр прав собственности, в котором записано, кому принадлежат участки земли, какие активы кому принадлежат и так далее. Эти реестры ведет и защищает государство. Нужно также решать проблему доверия на рынках: обеспечивать исполнение контрактов и защиту собственности. Любая рыночная экономика предполагает некоторую инстанцию enforcement, то есть принуждения к исполнению контрактных обязательств. Без этого рынки не функционируют. Наконец, государство играет продуктивную роль в стандартизации мер. Сюда относится вся метрическая система: метры, килограммы и так далее. Сюда же относятся стандарты качества, безопасности, вплоть до напряжения в розетках и самих розеток. Все это унифицирующее влияние, индустриальная стандартизация — результат развития государства.

И наконец, проблема координации при принятии решений. То есть все-таки централизованная инстанция считалась довольно эффективным способом управления и решения проблемы координации. Вот эти проблемы нужно было решить. Какие ответы зародились в анархической мысли? Я специально разделил эти этапы: полтора столетия анархическая мысль имела дело с физической, трехмерной, а не цифровой реальностью. Первоначальный ответ был таким: давайте вернемся к общине, к небольшим сообществам, где люди знают друг друга, лично знакомы, доверяют друг другу и потому не станут обманывать или прибегать к насилию, будут понимать спрос и предложение. И вся экономика должна состоять из локальных производств, локальных общин, которые объединяются в федерацию, живут по обычаям или обычному — децентрализованному, прецедентному — праву, и не строят какую-то центральную инстанцию, центральное правительство, которому делегируют часть своих прав.

Есть даже более радикальная версия, которая в конце двадцатого века получила название анархопримитивизма. Вполне серьезно Джон Зерзан, яркий американский публицист и философ, призывает всех вернуться к обществу охотников и собирателей, где нет неврозов, нет неутолимой жажды стать лучше, стать богаче, чего-то достигать. Нет конфликтов и стремления к богатству, а есть лишь желание быть счастливым, которое очень легко удовлетворяется. Мы не знаем, как жило общество охотников и собирателей, но по большому счету это возвращение к спонтанности, к естественной жизни и простоте, здесь можно передать привет Льву Толстому, который пришел к той же идее другими путями, — это один из способов решить эти проблемы. То есть просто взять и зачеркнуть эти проблемы, жить так, будто их не существует. К моралистам и христианским анархистам относится прежде всего Лев Толстой. Вообще же камень преткновения для всей этой мысли — несовершенство человеческой природы.

Мы легко можем представить себе общество совершенных людей, которые никогда не обманывают и не убивают, не совершают ни одного библейского греха и тем самым могут жить с Богом в душе, не нуждаясь в государстве, в его законах, в правосудии. При этом они не прибегают к насилию, не отвечают злом на зло и не противятся злу насилием — так Толстой прочитал Библию, увидев в ней то, что, по его мнению, пропускали все остальные. Но вопрос заключается в том, что человеческая природа двояка, и те, кто говорил, что без государства обойтись нельзя, исходили из реалистического представления о человеческой природе. Согласно этому представлению, если можно украсть, человек украдет; если можно отнять, отнимет; если можно обмануть и получить выгоду, обманет. А значит, только внешний контроль может сдерживать человеческую природу. Это теория институтов, законов и enforcement — то есть структуры, задающей социально сконструированные ограничения, в которых существуют современные рынки и большие сложные общества. Проблема маленьких общин и даже федераций общин в том, что такая модель не масштабируется.

Речь идет о совсем небольших локальных производствах. Я с большой симпатией отношусь к крафтовому пиву и крафтовому пивоварению, к инди-лейблам в рок-музыке — небольшим частным студиям звукозаписи: они часто очень креативны и продвинуты. Но все это трудно масштабируется. Как только возникает масштаб, появляется необходимость в центральной инстанции. И вот к концу XX века, в контексте антиглобалистских движений, возникла новая попытка решить эту проблему — в значительной степени философская и тоже плохо масштабируемая: идея о том, что не надо захватывать власть. Это прекрасно, это вторая инновация, которая мне очень нравится. Революционеры прошлого исходили из того, что, если вы хотите изменить мир, нужно захватить власть и использовать ее, чтобы этот мир изменить и построить новое справедливое общество. Ведь мы-то построим новое, справедливое общество — правильно? Но оказалось, что не вы захватываете власть, а власть тут же захватывает вас.

А для анархистской мысли это было невозможно, поскольку анархисты отрицали иерархию и центральную власть. И если вы захватываете центральную власть, вы оказываетесь у рычагов той машины, которую вы изначально онтологически отвергаете. Более того, эта машина захватывает вас, делает из вас угнетателей других людей, заставляет вас применять законы и калечит вашу человеческую природу. Не знаю, встречал ли кто-то из вас людей, которые сначала были вроде нормальными, а потом шли на государственную службу и менялись, становились очень странными. Есть целая теория расщепления личности, согласно которой государство и власть расщепляют личность, подавляют все спонтанное; спонтанность уходит за кулисы, а человек становится совершенно другим: публичным, дисциплинированным, покалеченным невротиком. Поэтому теоретики антивласти утверждают, что нужно культивировать спонтанность локальных форм. Так действовали, например, анархисты в Аргентине и участники антиглобалистских протестов в Соединенных Штатах.

Но все это, как видите, упирается в проблемы человеческой природы и масштабирования социальных форм. И вся эта линия поиска решений проблем, которыми занимается государство, развивалась в пределах физического, трехмерного мира до того момента, пока не возникло несколько технологических решений в среде криптоанархистов и шифропанков. Это люди, которые увидели в новых цифровых технологиях и алгоритмах способ решить проблемы, которые решало государство, но без участия государства. Я сейчас кратко перечислю некоторые технологии, а потом передам слово Владимиру Попову, человеку из криптоиндустрии, прошедшему большой путь и способному изнутри рассказать о том, как связана криптоиндустрия и крипторазработки с анархистской мыслью. Итак, есть несколько технологий. Первая — технология асимметричного шифрования или публичных и приватных ключей, которыми мы пользуемся в электронной почте, телеграме и многих других сервисах, которые позволяют вести приватную переписку без необходимости в центральной инстанции, рассылающей всем шифр. Иными словами, это децентрализованная криптография.

И шифропанки увидели в этом возможность защищенной коммуникации, то есть приватности. Вторая группа — технологии, или алгоритмы, хеширования, которые создают условия, при которых в некотором корпусе информации нельзя ничего изменить так, чтобы это осталось незаметным. Сюда относится и технология блокчейна, то есть сцепления блоков информации. Далее — алгоритмы консенсуса, то есть принятия решений без центральной инстанции, которые решают проблему координации. Наконец, технология смарт-контрактов, то есть самоисполняющихся контрактов, которые не требуют, опять же, enforcement со стороны государства, какой-либо третьей инстанции или центрального банка для того, чтобы эти контракты исполнялись. Вся эта совокупность распределенных технологий и реестров особенно важна, потому что, если до этого только государство могло вести реестр, теперь появилась технология распределенных реестров, блокчейн, где права собственности могут быть специфицированы, а записи защищены от изменений. Такой реестр становится, с одной стороны, приватным, а с другой — полностью прозрачным. И впервые появились частные валюты, то есть частные системы расчетов. Теперь я хотел бы передать слово Владимиру. Владимир, продолжите, пожалуйста, как инсайдер криптоиндустрии.

Владимир Попов. Здравствуйте. Начну с вводного замечания, возникшего у меня в связи со словами Вадима о том, что понятию анархии примерно две с половиной тысячи лет. Это верно, но важно понимать, что любое понятие само по себе формируется у нас через слова.  Я бы обозначил так: слову «анархия» две с половиной тысячи лет, а самому понятию — гораздо больше. К этой мысли я вернусь в конце. Дело в том, что анархия существовала еще до возникновения государства, возраст которого по разным подсчетам составляет от двух с половиной до пяти тысяч лет. Теперь второй момент. Начнем с того, что анархия — некая политическая организация общества.  Вернусь к тому, о чем говорил Вадим. Если построить нехитрый силлогизм, начнем с вопроса: что такое политика? Политика — это сфера деятельности, связанная с осуществлением власти и управлением государством, а также система принципов для принятия решений. 

Далее — коротко: что такое государство? Поскольку я —  юрист-международник по образованию, могу определить его как суверенную территориальную организацию публичной власти. Соответственно, нам надо понять, что такое власть. Власть — это способность и возможность одного субъекта или группы людей навязывать свою волю, управлять поведением других людей и контролировать ресурсы, опираясь на различные инструменты — от убеждения и принуждения до наказания. Отсюда следует очень интересный вывод. Дело в том, что анархия — это состояние общества без руководящего органа, а следовательно, без власти. 

И здесь сразу возникает следующий вопрос: что такое децентрализация? Децентрализация — это производная от принципа анархии. В ее основе лежит принцип ненасилия или, в зависимости от школы, невмешательства. И отсюда мы получаем децентрализацию. Почему? Потому что если у вас есть пирамида, реализовать этот принцип невозможно. Если же пирамиды нет, этот принцип реализовать можно. 

И тогда мы получаем из этого силлогизма простой вывод: что такое блокчейн? Блокчейн — децентрализованная система. А если говорить конкретно, это есть не что иное, как алгоритмически созданная анархия. А что еще такое блокчейн? Блокчейн — это децентрализованное хранилище данных, где информация хранится в непрерывной цепочке связанных блоков. Об этом Вадим уже сказал. И вот мы получаем несколько важных следствий. 

Первое следствие мы уже сформулировал: существует некий алгоритм, являющийся производной от анархии. Но что это нам дает? Это показывает, что политика — некий мета-синтаксический термин в том смысле, как его понимал Иммануил Кант: речь идет об априорных синтетических суждениях, а политика, соответственно, представляет собой эклектику. Отсюда следует второй вывод: анархия — это аполитическая, внеполитическая структура.

В чем состояла ошибка первых анархистов, в том числе бомбистов? В том, что они пытались включить анархию в политику. Это и было главной проблемой: анархия не о политике, а об управлении, социальных связях, экономике, культуре и многом другом. Точнее, она предполагает отсутствие политики. Именно поэтому есть еще одно следствие. Анархия развивается там, где присутствует экстерриториальность: в космосе, океане и XR-пространстве. С XR-пространством все просто: это реальная и виртуальная действительность, дополненная и другие виды реальности. Сюда относятся все виды реальности, связанные с иной (не человеческой) реальностью (скажем, одномерная — для IoT-устройств и так далее). Отсюда следует и четвертый тезис: хотя анархия возникла как теория, в сущности теорией она не является — это набор эмпирических знаний. В этом смысле она подобна элементарным частицам.

Элементарные частицы существуют и вроде бы должны быть примитивными, но их очень много, и чем глубже мы их исследуем, тем больше их становится. Сравнительно недавно мы открыли бозон Хиггса и так далее. Мы можем классифицировать их по разным основаниям, но на этом все. Единой теории не существует. То же самое с анархией. Здесь возникает главный вопрос: где на практике встречается анархия? Сейчас перейду к блокчейну, но прежде важно понять, что анархия встречается, как это ни странно, там, где взаимодействуют государства. 

Недавно перечитывал Киссинджера: он прямо пишет, что общение государств — всегда анархия. У Вадима в книге об этом написано достаточно подробно. И если вы посмотрите на карту, например, XIX века и XXI века, то увидите, что в XIX веке, в зависимости от критериев подсчета, насчитывалось двадцать — тридцать государств. Сейчас, опять же в зависимости от того, что считать государством, их около двухсот: число выросло почти в десять раз. 

Одно из свойств анархии — цикличность. То есть анархия существовала до государства и организованного общества. Если говорить о России, сначала существовали племена. Затем произошло объединение Руси. При этом многие забывают, что существовал Новгород, где была почти анархическая среда. Потом снова наступил распад, затем Смута и объединение вокруг Москвы. Дальше последовал длительный процесс централизации, затем очередной распад и децентрализация, потом империя и СССР, девяностые — новый распад, а сейчас — период полной централизации. Что из этого следует? 

Анархия может быть реализована в разных формах. Проблема понимания Web 3.0 & Web3, блокчейна и всего остального в том, что мы часто не хотим признавать разнообразие форм анархии. Возьмем океан. Приведу пример, чтобы было понятнее, а затем снова перейду к технологиям. Существовала, например, Республика Острова Роз. Все складывалось замечательно. Это была сугубо анархическая история. После нее, кстати, изменили границы внутренних вод. То же самое касается Луны и космоса в целом. Если посмотрите соглашения о космосе и так далее, то вы увидите, что захват этих территорий запрещен — как и захват Антарктиды. Но самое важное в сказанном Вадимом — то, что цифровое (XR) пространство — это и есть самое анархическое пространство на свете. 

Современная анархия уже не связана с ошибками старых школ. В 2018 году я совершил большую поездку: мы как раз создавали криптосообщество в разных странах мира. Проехал почти всю Латинскую Америку, кроме Бразилии и Французской Гвианы. И я увидел, что люди до сих пор, сто пятьдесят лет спустя, живут идеями бомбистов. Стоит сказать: «Я анархист» — а я анархист с 1998 года, — и у людей возникает негативная реакция. На самом деле анархизм давно пережил эту стадию, оторвал эту пуповину и больше к этой стадии не сводится. Это очень важно в контексте того, что я буду говорить дальше про технологии. Здесь же важно следующее: в общественном сознании анархисты непременно за что-то борются, они ходят — специально ставлю ударение — повсюду в каких-то темных одеждах и так далее. 

Но кто такие анархисты на деле, в частности, представители течения, к которому я принадлежу? Это ученые, нередко профессора, деятели культуры и разработчики, то есть интеллектуальная среда, существующая — и это важно — поверх государственности. И здесь мы плавно переходим в зону блокчейна. Что нового породили Web 3.0 & Web3, блокчейн, криптовалюты и так далее? Экономику деяния и криптофшор, то есть зоны экстерриториального действия свободной экономики. И это не просто мои рассказы, это реальность, в которой сегодня живет огромное количество людей. Речь идет о десятках, а по некоторым подсчетам — о сотнях миллионов людей. И дальше это будет только развиваться. 

Более того, в России в 2022 году очень многие люди узнали об этой экстерриториальной функции криптовалюты и стали ею успешно пользоваться. Что особенно важно, здесь возникают две основные проблемы. С одной стороны, есть слишком упрощенное общественное понимание анархии, с другой стороны, существуют чересчур завышенные ожидания от новых технологий. С приходом криптовалют и блокчейна государство лишилось, например, монополии на деньги. В 2014 году криптовалюту попытались назвать денежным суррогатом. У меня есть большой пост на Habr, набравший около девяноста тысяч просмотров. Мы тогда долго это обсуждали, затем написали открытое письмо в Минфин и так далее. В итоге криптовалюту признали денежным суррогатом, однако закона, определяющего, что это такое, до сих пор нет: есть лишь информационное письмо.

Это довольно сложная история. Государство действительно утратило эту монополию. В том же Сальвадоре сейчас есть две валюты: всем уже надоевший доллар США и, как ни странно, биткоин. Япония в 2015 году тоже признала биткоин средством платежа и так далее. Могу перечислять достаточно долго, но смысл, думаю, понятен. Следующая монополия — налоги. Когда вы платите комиссию в BTC, ETH, SOL и так далее,  фактически заменяете налог классический на транзакционный. Куда пойдут налоги, вы не контролируете; куда направится комиссия, решаете сами. И в этом большое отличие. То же самое касается территории. Государства всегда боролись за нее. В Средние века, на мой взгляд, они были полезны, поскольку церковь сильно централизовалась и было непонятно, что делать дальше. 

Сегодня слова «криптовалюта» и «блокчейн» вызывают разные ассоциации, но за ними стоит общество, которое благодаря Толстому, Ганди, Торо и их последователям, включая Нельсона Манделу, реализует принцип непротивления злу. Как именно? Очень просто: мы не будем бороться за территорию. А зачем нам за нее бороться, если у биткоина десятки тысяч нод, которые подключены постоянно, и сотни тысяч нод, которые подключаются время от времени? Вот так. 

Самое интересное, что это уже происходило в истории человечества в Средние века и повторяется сейчас. В 2014 году я назвал это «высокотехнологичным средневековьем». Именно к этому весь земной шар постепенно двигался и уже пришел. Здесь интересно следующее: в первой половине XX века, после двух мировых войн, исчезли почти все империи. США и СССР остались, но Британская и Османская империи, Австро-Венгрия и другие — исчезли. Казалось бы, на их месте ничего не осталось — выжженная земля. Но именно после этого Советский Союз и США полетели в космос. Через некоторое время был создан компьютер, и все это заняло не так много времени.

То же самое происходит сейчас в сфере блокчейна и криптовалют, потому что блокчейн — инструмент, а криптовалюта — его неотделимая производная. Таково свойство децентрализованных систем. Люблю использовать физический термин confinement — «конфайнмент»: кварки связаны так, что чем сильнее мы пытаемся их разорвать, тем сильнее они соединяются. Так и работает децентрализация. Потому что у любой децентрализованной системы, включая блокчейн, всегда есть три свойства. Блокчейн открыт, но при этом анонимен. Именно это свойство людям трудно понять.

Еще раз: биткоин, созданный Сатоши Накамото, абсолютно открыт, но кто скрывается под этим именем, мы не знаем. И при этом еще есть третье свойство — децентрализация. Анонимность без открытости — это черные рынки, анонимность без децентрализации — цензура, открытость без анонимности — централизация, открытость без децентрализации — санкции. Можно продолжать перечисление сочетаний и их последствий, но полное соединение этих свойств и создает прорыв. 

Отсюда следует, что блокчейн очень часто и ошибочно позиционируют как некую базу данных. Я считаю это одной из величайших ошибок в истории человечества, потому что блокчейн — это прорыв, но это не база данных. Базы данных были до блокчейна и существуют рядом с ним. Блокчейн — принципиально новый инструмент, он отличается от всех остальных тем, что он передает ценность онлайн. До него это было невозможно. Централизованно передать ценность можно было, но в действительности она передавалась, говоря языком блокчейна, off-chain. То есть полностью перенести это онлайн вы не могли, вы всегда зависели от некоторого центра. Мы как раз на прошлой лекции в Европейском университете разбирали этот момент: исчезли центры, существовавшие в девяностые, — и вся система прекратила существование. 

С блокчейном и другими подобными системами такой сценарий невозможен. Фактически в любом чейне все, что поддерживается каноном, представляет собой анархию. Разработка Bitcoin Core — анархия, открытый исходный код — анархия, защита через SSH — тоже анархия (недаром этот протокол создавали шифропанки). Многими VPN-сервисами, в том числе с обфускацией, вы пользуетесь, возможно, даже не зная об этом. Все это относится к анархии. Так возникает один важный практический аспект, который расслаивается на множество других. Смарт-контракт — это низовой уровень алгоритмической анархии. Достаточно однажды это осмыслить и принять, и вы поймете, что это именно так. 

Следующий, защитный слой — консенсус. Многие до сих пор убеждены — последние дискуссии это подтвердили, — что анархия должна основываться на голосовании и так далее. Но нет, это не так. Голосование относится к демократии, к власти большинства. Анархия никогда не сводилась к власти большинства. Анархия предполагает, что власти нет ни у кого, а следовательно, власть есть у всех, понимаете? И консенсус — это не голосование: консенсус — это поиск общего решения. На практике существуют proof of work, proof of stake, DPoS, LPoS; существовал даже MPoS. Существуют и другие механизмы, proof of importance и так далее. Могу долго перечислять различные механизмы консенсуса. Тем не менее к голосованию это имеет очень косвенное отношение. 

Если посмотрите на историю DAO-систем, картина становится еще шире и интереснее: у каждого там есть неотъемлемое право выхода. Это третий уровень защиты анархических структур. То есть если я вдруг не согласен с тем, как работает смарт-контракт, если не согласен с тем, как работает блокчейн, на котором работает смарт-контракт, у меня всегда есть право выхода. Вы скажете: «Ну и что? Что в этом особенного?» Но поверьте мне как гражданину, который живет с определенным паспортом: наличие такого права имеет значение. Потому что выйти из гражданства — это достаточно сложная история, хотя я не хочу выходить из гражданства. Но если вдруг кто-то захочет когда-то отказаться от американского, российского, особенно китайского гражданства? Можно считать, что Америка всем надоела, но в Китае всё еще жестче. А если хотите стать гражданином Китая, это фактически невозможно. Даже людям, помогавшим бороться с ковидом, давали ВНЖ, в лучшем случае ПМЖ — и всё. 

С системами на блокчейне все гораздо проще. Можно выйти из одной системы и подключиться к другой. И это находка, которой не было у человечества многие столетия. Возможно, когда-то, в прежние времена, до Первой мировой войны, могли свободно перемещаться, сохраняли информационную независимость и так далее, но после этого все резко изменилось. 

Но есть одна проблема, которую всегда обозначаю: открытость анархических систем порождает проблему искаженного восприятия. Это своего рода экзистенциальный кризис, который надо пережить. Я говорю вам: «ICO», вы отвечаете: «Это скам». А на самом деле это самый эффективный — что подтверждается цифрами — инвестиционный инструмент в мире за всю историю человечества. Далее — DeFi. Говоришь о нем знакомому человеку, и он тоже отвечает: «Ой, это какой-то скам». А на самом деле это отличный инструмент операционного дохода, дающий более высокий процент, чем банки. 

То же самое касается биткоина. Уже много лет существует сайт, подсчитывающий, сколько раз и в каком году хоронили биткоин. В разные годы насчитывались сотни и, думаю, даже тысячи таких «похорон». Между тем это не скам, а цифровое золото. Кризис 2018–2022 годов — отдельная тема, но, если посмотреть под этим углом, биткоин отлично выполнил хеджирующую функцию. Когда выросло золото, все об этом говорили. Но биткоин вырос, на секундочку, с трех с половиной тысяч до ста двадцати пяти тысяч на пике. Точнее — это не биткоин вырос, это доллар упал. Повторю: доллар — никому не нужный фиатный инструмент. То же самое с ETH. Я говорю об Ethereum, созданном Виталиком Бутериным, который уехал с отцом из России, затем жил в Канаде и знает много языков. И про его изобретение часто говорят: «Это скам». На самом деле это самый большой в мире децентрализованный компьютер, которым можно открыто пользоваться. Скажите мне, кто еще создал такую систему? Покажите пальцем. Скорее всего, вы не найдете другой такой системы, тем более способной передавать ценности. И моя задача заключается в том, чтобы кардинально изменить это восприятие. И здесь мы с вами замыкаем круг. Почему я начал со стародавних времен?

Дело в том, что мы сейчас пришли к токенизации. Токенизация — это перенос офлайна в онлайн, а точнее, офчейна в ончейн. Это ваш телефон, ваши автомобили, ваши квартиры, ваши деньги и все остальное. Если вас нет on-chain, то вас, скорее всего, нет. Через десять лет эта фраза, вероятно, станет привычной; впрочем, она уже существует. Что же такое токенизация с точки зрения анархизма, если подумать? Токенизация — не что иное, как оцифрованный натуральный обмен. Там, где существует натуральный обмен, не нужна монополия на деньги, поскольку обмен присутствует сам по себе. И по этой простой причине вся анархическая сущность Web 3.0 & Web3 строится на том, что деньги есть у всех. Вопрос лишь в том, сможешь ли ты их обменять, то есть обеспечить ликвидность. И второе: сможешь ли ты в недоверенной среде построить свой островок доверенного обмена. И всё.

Таким образом, мы приходим к тому, что общество развивается по спирали: мы вышли из первобытного общества, достигли некоторого пика и затем задумались, какой ценой его достигли. Мы поняли, что достигли этого далеко не всегда гуманными средствами. А анархия нам говорит: ребят, а давайте теперь вернемся назад, но со всем тем багажом знаний, который у нас есть. Инструментом для этого станет блокчейн, его производными — криптовалюты и смарт-контракты, социальной производной — децентрализованные социальные сети, а в науке — децентрализованная наука. (Такая область уже существует и представляет собой большой самостоятельный сегмент, которым я сейчас занимаюсь.) Сетевая производная — DePIN, децентрализованные сети, которыми в России можно ограниченно пользоваться, но во многих странах, включая, например, соседнюю Монголию, можно пользоваться гораздо шире. И так далее. 

Поэтому в качестве резюме у меня будет три тезиса. 

Первый: анархия — инструмент действия, а не противодействия. В этом состояла ошибка старых школ. Надеюсь, они признали бы ее, если бы жили сейчас, но тем не менее это так. 

Второй тезис: блокчейн — алгоритмизированная анархия, поставленная на технические рельсы. 

Третий, более обширный тезис, которого почти не касался: анархическое общество строят не только люди, но и искусственный интеллект, IoT-устройства и так далее. Они являются равными акторами Web 3.0 & Web3. (Называю их поэтому субъект-объектами.) 

Поэтому нам не обязательно обращаться к какой-либо власти, поскольку мы всегда можем найти замену этой власти в виде культурных, технических, экономических и других слоев. Если рассматривать, скажем, токен как атомарную сущность — хотя само слово переводится как «неделимый», — токенизация оказывается алгоритмизацией анархии на атомарном уровне. Каждый токен — маленький актор анархии, одновременно являющийся объектом. 

На этом, пожалуй, всё.