«Нужно погодить»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Краткое предуведомление

Поставить на сцене роман целиком никто не ставил себе задачи — это очень обширное эпическое полотно при всей простоте сюжета. Двое приятелей, Рассказчик и Глумов, следуя совету сведущего человека Алексея Степановича, что, мол, «нужно погодить», начинают усиленно годить, всеми силами изображать благонамеренность. Сначала для этого требовалось только побольше гулять и кушать. Потом вызвали в квартал, проэкзаменовали по важным мировоззренческим вопросам, стали приглашать на вечера с танцами, привлекли к составлению устава о благопристойном обывателей в жизни своей поведении. Далее потребовалось совершить подлог, поступить на содержание к содержанке, открыть кафедру матерного сквернословия, а главное — стать доносителями. В общем, случился переход, по Салтыкову, «из области благонамеренности выжидающей… в область благонамеренности воинствующей». Со всем тем героев в конце концов судили. Они обвинялись по девяти пунктам, но в первую очередь «в тайном сочувствии к превратным толкованиям, выразившемся в тех уловках», которые были употреблены, «дабы сочувствие это ни в чем не проявилось». Разумеется, последовал оправдательный приговор, и герои счастливо занялись изданием газеты  «Словесное Удобрение» на деньги ситцевого фабриканта Кубышкина. Пафос издания состоял главным образом в том, что все ситцы, кроме кубышкинских, надо запретить. Была, впрочем, и светская хроника, ею занимался бывший тапер из дома терпимости Иван Иванович Очищенный. Именно его публикации издатель и читал от первой до последний строки, поднося потом собственноручно автор рюмку сладкой водки. На пике этой деятельности героев все-таки настиг Стыд. На этом роман заканчивается. 

Наиболее известные инсценировки — Георгия Товстоногова в «Современнике» (1973), Евгения Каменьковича в Мастерской Петра Фоменко (2015), Сергея Газарова в Театре сатиры (2022) и совсем свежая Игоря Лысова в Кировском драматическом театре — растягиваются на два с лишним часа, охватывая примерно половину романа (13–14 глав из 29), до того момента как Глумов поступает на содержание к содержанке. 

Напротив, в Тверском академическом театре драмы инсценировали только первую главу и самое начало второй. Герои ударяются в еду, стремительно толстеют, смотрят тупо и невнятно, разговаривают односложно, тоже в основном о еде. На сцене даже появляется кастрюля самых настоящих щей, и друзья приступают к трапезе, сопровождая каждую подносимую ко рту ложку умиленной констатацией: «Картошечка!», «Капустка!», «Мясцо!» В финале человек в медицинском халате и шапочке, который угощал героев обедом, уводит их в неизвестность, за ширму (она же — поставленная на попа двуспальная кровать). Занавес. Далее начинается «просветительский перформанс», нечто вроде комментария к пьесе. В общей сложности все представление занимает 1 час 15 минут. Пожалуй, это самая легкая и лаконичная инсценировка романа.

— Это было сознательное решение — минимум текста и максимум условности? Сначала даже не совсем понятно, где и что происходит. Рассказчик (или Рассказчиков, как сказано в программке) навсегда покидает родную страну? Почему он тогда съедает свой паспорт? И неужели ему так дорог портрет Пушкина, что, когда тот не влезает в один чемодан, для него тут же подыскивается другой, более вместительный? 

Тарас Кузьмин: Знаете, мы хотели дать скорее некоторые намеки, чтобы каждый со своей картинкой ушел. Никакой конкретной ситуации и тем более никакого прямого наставления мы здесь в виду не имели. Все действительно очень условно. Человек просто куда-то собирается срочно ехать и что-то за собой подчищает, возможно какое-то прошлое, и хочет взять с собой что-то главное, самое дорогое. Эта наша находка с портретом о многом говорит. Помню, примерно лет пять тому назад к нам в Тверь приезжал с гастролями театр из немецкого города Оснабрюка. В одном из спектаклей на сцену выходил герой с огромной нахлобученной на голову бутафорской башкой. Мы думали: «Вот же какая метафора: на человека свалилась куча всяких проблем, и он не может с ними справиться, даже голова распухла!» После спросили актера, как это вы смогли придумать такое. А он: «Да просто шел по театру во время репетиции, смотрю, голова из другого спектакля валяется. Надел, поприкалывался, а режиссер говорит: „Отлично, оставляем!“»

Примерно так же у нас и с Пушкиным получилось. Мы нашли его портрет случайно, когда подбирали реквизит. Решили: возьмем, может пригодиться. А потом прочитали в монографии Евгении Нахимовны Строгановой «Роман М. Е. Салтыкова-Щедрина „Современная идиллия“: Диалог с современниками и предшественниками» (2017) целую главу «Не до Пушкиных нам», специально посвященную перекличкам романного текста с творчеством поэта.

Геннадий Бабинов: С Евгенией Нахимовной мы познакомились в рамках одного проекта, запущенного тверским ТЮЗом. Молодые драматурги писали по произведениям Щедрина свои пьесы и потом устраивали читки у нас в музее писателя. Я увидел, как Евгения Нахимовна заинтересованно откликается на все это. Познакомились. Говорим: Евгения Нахимовна, ищем материал и не можем придумать, что бы такое поставить из Салтыкова. И Строганова сразу сказала: «Современная идиллия». Оказывается, сам автор писал в черновой редакции: «…Ежели история современности уделит когда-нибудь мне хоть одну строку, то я желал бы, чтоб эта строка была посвящена не мне лично, а „Современной идиллии“». Начали читать, — и это попало прямо в нас: смешно и страшно одновременно! Начали в январе 2026 года и буквально за семь дней сделали и декорации, и костюмы, и музыку написали. Прямо к 200-летию Салтыкова — премьера состоялась 28 января. 

— Роман начинается с предложения «погодить», адресованного главным героям, то есть встать на стезю благонамеренности. Сначала было достаточно просто гулять и кушать, потом потребовалось совершить подлог, поступить на содержание к содержанке, открыть кафедру матерного сквернословия, а главное — стать доносителями.  В общем, покой требовал все более и более напряженных хлопот, перехода, по Салтыкову, «из области благонамеренности выжидающей… в область благонамеренности воинствующей». У вас, однако, все закончилось едой и прогулками, и герои успокоились. Почему?

ТК: Спектакль делался за очень короткое время, и вместить все, что есть в «Современной идиллии», — путешествия, литературные отсылки, вставные новеллы и даже драматические сцены — не получалось. Так мы пришли к идее просветительского перформанса — чтобы после спектакля на сцену выходила Евгения Строганова и уточняла какие-то нюансы или просто сообщала дополнительные сведения о романе. Она выходит, — и поразительно: каждый раз у нас получается новая беседа. Мы и сами открываем для себя что-то новое. Так вот, Евгения Нахимовна уже после того, как спектакль вышел, предлагала ввести образ «горохового пальто», то есть шпиона или «собирателя статистики», как это называется у Щедрина, говорила, что у нас не хватает образа Стыда, который все же преследует героев. Между прочим, все это было в постановке Мастерской Петра Фоменко. Но мы отказались из опасения, что подобные решения утяжелят спектакль и придадут ему какую-то ненужную в нашей ситуации глубину. Если мы вдруг добавим осознание самими героями, до чего они докатились, это будет лишнее. Это уже работа зрителей — дойти до такого осознания. Мы ничего не хотели разжевывать. Мы хотели, чтобы каждый зритель ушел со своим видением. Чем проще и лаконичнее конструкция, тем шире поле ассоциаций. Достаточно уже того, что нашего коллегу Никиту Березкина, ответственного за музыкальное сопровождение, мы сделали еще и человеком в белом халате по фамилии Стыдов, рассказчика — Рассказчиковым… Я так и остался Глумовым. 

ГБ: Похоже, что некоторые зрители все приняли за чистую монету. То есть то, что сначала Глумов и Рассказчиков очень боялись за свою репутацию, а может быть даже и за собственную жизнь, но потом твердо решили стать на стезю благонамеренности, начали гулять и кушать, и все закончилось натурально идиллией — за миской щей. А были и такие зрители, которые признавались нам, что это спектакль про нынешнюю молодежь, которая тоже ведь «годит» — уперлась в гаджеты и все время откладывает на потом настоящую жизнь. Короче, такая история о прокрастинации. И если вы обратили внимание, наши герои никуда не выходят из закрытого пространства. Едят они настоящие щи, и я даже обращаю внимание, какой аппетитный запах разносится по залу, а вот прогулки их — совершенно виртуальны. Они гуляют по городу с помощью телевизора. И это тоже вариант гаджета с экраном. Скроллинг такой. Можно листать каналы, как новости в телефоне, а на улицу не выходить. И такая жизнь их вполне устраивает. 

— Вы говорите об условном мире пьесы, но свою виртуальную прогулку герои совершают по абсолютно конкретной Твери, а не по Петербургу, как в оригинале. В чем тут дело? «Тверь-городок — Петербурга уголок»? Или это облегченный эквивалент масштабного вояжа героев по Тверской губернии во второй половине романа? Или же просто желание сделать условный мир пьесы ближе и понятнее зрителю? Перевести «Современную идиллию» на действительно современный язык?

ТК: Видите, сколько сразу догадок и ассоциаций! И все они по-своему верны. Условный образ, символ, архетип узнаются именно потому, что могут реализоваться в конкретном жизненном опыте любого человека. Но есть и нюансы. В оригинале герои останавливаются у овсянниковского дома на Фурштатской. «Вот какой столб был! До неба рукой доставал  — и вдруг рухнул!» —  восклицает рассказчик и добавляет: «Я, впрочем, думаю, что провидение не без умысла от времени до времени такие зрелища допускает!» «Для чего провидение допускает такие зрелища — это, брат, не нашего ума дело, — парирует благоразумный Глумов, — а вот что Овсянников подвергся каре закона — это верно. Это я в газетах читал и потому могу говорить свободно!» В самом деле, купца Овсянникова сослали в Сибирь за поджог арендованной им мельницы в надежде получить страховые выплаты.

ГБ: У нас, кстати, есть и пример перевода малопонятного петербургского контекста позапрошлого века на современный общероссийский, а не специально тверской. В оригинале рассказчик спрашивает Глумова, где тот покупает окорока: у Шписа, у Людекенса? И слышит в ответ: «В Мучном переулке». В переулке, оказывается, дешевле. Все это без специального комментария сегодня никому не понятно. А у нас один герой покупает мясо у Чижикова, другой — на Перекрестке. И зал каждый раз смеется: всем ясно, о каких торговых сетях речь и какая из них дешевле.

— Но и переклички с «чужими» текстами вы тоже осовременили. У Щедрина в конце Фурштатской улицы из пивной выходит мужик и поет: «Красавица! Подожди! Белы руки подожми!» А у вас звучит Игорь Корнелюк: «Подожди — дожди — дожди!» Особенно радикально поменялся диалог с дедушкой Крыловым. В спектакле на музыку положена явно не его басня, но тоже смешная. Что это такое было?

ТК: Да, Никита Березкин у нас положил на музыку и сам спел басню современной поэтессы Олеси Емельяновой «Поросенок». Нам показалось, что эта басня хорошо отражает смысл романа и состояние его героев.

Жил-был на ферме поросенок.
И был он счастлив до тех пор,
Пока не услыхал спросонок
Меж батраками разговор
О том, что к Рождеству зарезать
Его хозяин обещал.
И мир, что раньше был чудесным,
Вмиг самым худшим местом стал.
В грязи он больше не валялся,
Не ел от пуза желудей,
А смерти день и ночь боялся
И ждал с большим ножом людей.
Так и прожил всю жизнь в печали,
В напрасной к небесам мольбе.
Но в срок его на стол подали,
Как и написано в судьбе.

Слеза грядущих бед не смоет
Судьбы разматывая нить,
О том переживать не стоит,
Что ты не в силах изменить.

Наши герои ложатся в кровать, но не могут заснуть. Глумов предлагает выпить и закусить ветчиной, а Рассказчиков пристает к нему с вопросами: «А ты… думал ли когда-нибудь об том, как эта самая ветчина ветчиной делается? <…> Кому эта свинья принадлежала? Кто ее выхолил, выкормил? И почему он с нею расстался?» Глумов пресекает празднословие: «Доедай и ложись! А чтобы воображение осадить,  вот тебе водка». Но его слова явно продиктованы тем же страхом, который испытывал и поросенок из басни, ожидавший «с большим ножом людей». В конце концов герои начали не просто так годить — они приняли на себя «подвиг самосохранения». Нам нужны были какие-то фрагменты, которые бы сопровождали наше засыпание и все эти тревожные диалоги. Басня Олеси Емельяненко легла просто идеально. 

— Означает ли подобная модернизация текста, что «Современная идиллия» все-таки уже не слишком современна? Или, наоборот, прямо просится в день сегодняшний? В разговоре со зрителями после представления вы зачитываете фрагменты о кашинском виноделии, а это ведь провидческая сатира на импортозамещение, как суд над пискарями в реке Кашинке за неявку в уху — сатира уже на события последних трех-четырех лет?

ГБ: Да, с импортозамещением все именно так и есть. Читаешь — и сразу узнаешь 2014 год. С другой стороны, написано все это уже почти 150 лет назад. Почему тут специально нужно искать какие-то актуальные подтексты, переклички с сегодняшним днем? Герои просто пытаются успокоиться, например, через еду, проходят своего рода терапию, вот и врач у них есть. И в принципе да, зрители по-своему правы — они приходят к «счастливому» финалу: сытые, довольные, ничего их не беспокоит. 

— Однако ведь в спектакле звучат как вывод слова: «Вот идут две идеально-благонамеренные скотины». И сам Алексей Степанович Молчалин, который советовал вначале погодить, находит, что результаты превзошли ожидания. Кстати, это был голос из телевизора, а на экране светилась заставка «Перерыв в вещании». Такая реализация метафоры, заложенной в самой фамилии, — молчание, — и вдруг заговорило? Или, наоборот, ее реализацией стало последующее погружение героев в немоту, в один сплошной перерыв в «вещании» разума и души?

ТК: Прежде всего, выводить на сцену дополнительного персонажа ради пары реплик было бы странно. На Никиту, который отвечает сразу за музыкальное сопровождение и играет роль врача-психиатра, тоже нельзя было повесить Молчалина — это противоречило бы его роли. Мы действительно стали искать метафору. И телевизор тут очень пригодился. Но там ведь не только картинка «перерыв в вещании» говорит. С помощью телевизора, напомню, транслируется и наше путешествие по Твери. Ну и, кроме того, важен сам предмет обстановки: с одной стороны, это необходимый атрибут сегодняшней жизни, с другой — это вполне может быть телевизор в палате для душевнобольных. Наши герои — не то в пижамах, не то в халатах, не то в больничных робах. Из комнаты или палаты они, похоже, выйти не могут, так что телепрогулка — единственный для них способ путешествия. Обед им накрывает человек в белом халате по фамилии Стыдов. И он же в финале уводит их за собой. Куда? На свободу? На процедуры? К раскаянию? Неизвестно. Возможно, что перед нами действительно двое больных, неврастеников, а сам спектакль и все в нем происходящее — форма терапии. Но главное, что финал, как и в романе, где тоже является Стыд, остается принципиально открытым. Что, на наш взгляд, очень современно.

Евгения Строганова: комментарий к спектаклю

«Современная идиллия», написанная в 1877–1883 годах, была произведением остро современным, затрагивавшим разные стороны жизни русского общества: внутреннюю и внешнюю политику, экономику, культуру, нравственно-психологическую атмосферу, состояние умов. Это своего рода сатирическая «энциклопедия» общественной русской жизни 1870–1880-х годов. Сам процесс создания романа был тесно связан с современными событиями, которые писатель переживал очень остро. В 1878 году Салтыков на четыре года прервал работу над романом. В «страшном» 1879 году он признавался: «В моих литературных работах юмористический элемент является преобладающим; но после таких дней, как 2 апреля и 19 ноября, право, не до юмора…» — здесь названы даты покушений на жизнь Александра II. Этому предшествовали не менее дерзкие террористические акты — «бессмысленные убийства и покушения», которые сопровождались ужесточением репрессий. К роману писатель вернулся лишь в 1882 году и, возобновляя публикацию, напоминал читателям содержание предшествующих глав: «Герои рассказа <…> — люди умеренно-либерального направления, о которых тем не менее идет слух, будто они, сидя в квартирах, „распускают революции“. Зная, с какой легкостью такого рода слухи находят доступ к сердцам, герои наши предпринимают целый ряд действий, которые, по мнению их, <…> должны доставить им репутацию несомненной благонамеренности». Персонажи, претендовавшие прежде на то, чтобы не просто плыть по течению, но осмысленно участвовать в жизни, принимают на себя «подвиг самосохранения», следуя рекомендациям нерассуждающего «среднего человека» — Алексея Степаныча Молчалина. Строя «Современную идиллию» как странствование героев, Салтыков в традиции романа-путешествия показывает их изменение — превращение в «идеально-благонамеренных скотин». И делает это в формах «сумасшедше-юмористических» (в свое время И. С. Тургенев писал о «полете сумасшедше-юмористической фантазии» в «Истории одного города»), преображение героев и утрата ими человеческого облика представлены как смешная «шутотрагедия». Однако это не тот смех, что возбуждает веселость, это смех, который заставляет остановиться и задуматься — и читателей романа, и зрителей «легкого» и смешного спектакля, представленного на тверской сцене. 

Главное достоинство этого спектакля в том, что Тарас Кузьмин и Геннадий Бабинов ухватили нерв «Современной идиллии». Как истинно большое произведение, это роман о человеке и времени, в котором он живет, и, как истинно большое произведение, этот роман говорит о человеке любого времени. Сменяются формы общественно-экономической жизни, но мотивы, определяющие поступки людей, мало подвержены переменам. И потому это роман не о прошедших временах только, но и о нас сегодняшних. В спектакле, как и в романе, показана гибкость интеллигентного русского человека, его готовность — во имя того, чтобы выжить, — отказаться от себя, от своих идеалов и принципов. Салтыков, считавший литературу «неоскудевающим источником жизни», показывает это не только через поступки героев, но и через оскудение и извращение литературного слова. Не случайно вставной опус о негодяе он называет по-пушкински — «Властитель дум»: писатель сгущает «атмосферу бойни и дома терпимости», подчеркивая, что «властителем дум», героем времени становится негодяй, сбросивший маску и открывший миру свое истинное обличье. Действие начинается с попытки Рассказчика уложить в чемодан портрет Пушкина, который он хочет непременно забрать с собой, — а заканчивается тем, что оба героя не могут вспомнить, кого они видят на портрете. В этой постановке множество таких находок и деталей, которые раскрывают суть романа и формируют динамику спектакля, и одна из таких находок — телевизор , «податель всех благ», говорящий голосом Молчалина. При всем лаконизме действия, длящегося не более часа, в спектакле сохраняется очень важный для писателя образ Стыда, который здесь персонифицирован и присутствует на сцене (Никита Березкин, актер и композитор, автор музыки, оформляющей спектакль), но не играет активной роли. Известная исследовательница творчества Салтыкова-Щедрина Алла Александровна Жук справедливо писала о том, что в произведениях 1876–1884 годов Салтыков настойчиво апеллировал «к внутренней силе и возможностям личности». Забывшим стыд и совесть героям писатель оставляет шанс на возрождение, заставляя их мучительно переживать очистительную «тоску проснувшегося Стыда». Этого нет в финале, который, надо сказать, отличается некой неопределенностью, но эту неопределенность, по сути открытость, следует понимать как надежду на возвращение персонажей к облику и подобию человеческому. 

Создателям спектакля удалось показать нового, остроактуального Щедрина, неизвестного зрителям и интересного для них. Об этом говорят отзывы: «И насмешили, и заставили задуматься, и вызвали желание перечитать роман полностью!», «Салтыкова-Щедрина читать, изучать и восхищаться!», «Творчество Салтыкова-Щедрина благодаря таким спектаклям становится намного понятнее и ближе», «Прекрасный спектакль! С первой и до последней секунды — на одном дыхании. Сочетание тонкой иронии с уничтожающим сарказмом — все это авторам удалось передать в совершенстве! Смешно до слез и страшно до ужаса… <…> Вторая часть держала зрителя не меньше, чем первая! Читайте Щедрина, господа, читайте! иначе ведь может быть и поздно — если будете все время „годить“…»

«Читайте Щедрина!» — думаю, что это главный результат.