«Никакой „советской поэзии“ не существует»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— Константин, «Моя незаживающая птица» охватывает стихи 2019–2024 годов, в аннотации она названа своеобразным «романом в стихах», а в одной из рецензий на нее сказано: «Перед нами почти Песнь песней Соломона». Вы сами воспринимаете ее как цельное повествование, как историю любви — или книга сложилась в единство уже после того, как отдельные стихи были написаны? 

— И то и другое. Разумеется, книга стихов не пишется, но складывается, как по кирпичику — по чувству, по ощущению, если повезет, — и по прозрению. В данном случае цельность книге сообщила сама жизнь. С одной стороны, это интимный лирический дневник, который ведет человек, привыкший изъясняться сам с собой и с миром стихами. С другой — это книга с внутренней драматургией, внятной композицией, многоступенчатым развитием лирического сюжета. А между этими полюсами — просто разговор от сердца к сердцу, речь, обращенная к человеку, которого любил и любишь («О любви в прошедшем времени — ни звука»). Вдогонку этой книге было написано стихотворение: «Мы говорим в прошедшем времени / О тех, с кем выпало расстаться. / На будущее — нету времени, / И в настоящем — не остаться…». К сожалению, по-человечески пришлось пережить этот опыт прошедшего времени. Но стихам, если это не просто слова в рифму, ведомы только два времени: настоящее и будущее. И если в читателя книги удастся переплеснуть «и жизнь, и слезы, и любовь» — значит, птица обрела крылья. 

— Название «Моя незаживающая птица» возникает из образа любви, которая то приближается, то отдаляется, но не исчезает. Почему именно птица стала для вас образом этой любви? Что в этом образе важнее — полет, расстояние, возвращение или рана? 

— Название возникло из строки, совершенно непроизвольно, как это обычно бывает, выпорхнувшей к концу стихотворения «Настали дни Великого поста…». Эти стихи нравились многим из моих читателей-коллег, они не раз перепечатывались, а сама строка эта прошивала те или иные материалы и высказывания обо мне. Я прислушался к ней заново, уже на временно́м расстоянии, и мне показалось, что лучшего названия для книги не найти. А чего в этом образе больше и что важнее (согласен со всем

перечисленным вами) — определять читателю.

— В книге любовь существует во многом на расстоянии: «Ты уехала. Ты снова далеко». Можно ли сказать, что расстояние в вашей поэзии становится не просто обстоятельством, а самостоятельным художественным персонажем?

— Расстояние как время и как пространство — это действительно важная грань книги, на что указывает и «Поэма расстояний» — два цикла с подзаголовками: «Время» и «Пространство» соответственно. В первом случае — расстояние между двумя людьми, прошедшими каждый свой путь, расстояние, которое хочется преодолеть любовью, но которое непреодолеваемо объективно. Второе — объективно вполне преодолимое, но субъективно, в нашем случае многолетнее тяжкое испытание, ставшее в итоге чем-то вроде той трещины, о которой сказано в стихах: «Из трещинки меж нами прорастают / Стихов неодолимые ростки…». 

— В стихах книги заметно напряжение между надеждой на встречу и пониманием ее невозможности. Что для поэта важнее — сохранить любовь в реальности или сохранить ее в памяти и стихах?

— Это страшный вопрос, окончательного ответа на который нет и не может быть. Я с осторожностью отношусь к мысли о том, что источник лирики непременно страдание, боль, вообще всякого рода неосуществленность в человеческом плане. Слава Богу, есть в поэзии нашей примеры обратного, примеры стихов, написанных на счастливом выдохе. И ходить за ними недалеко — недавно 90-летие отметил Александр Кушнер, от одного имени которого возникает в душе свет, «скатерть, радость, благодать», вся эта стихия малого (и великого) человеческого счастья, столь тщательно выписанная в его стихах. Есть здесь и такая «рифма» в контексте нашего разговора: первый отклик на «Птицу» принадлежит именно Александру Семеновичу, это дорогие для меня несколько слов на обложке с цитатой из стихотворения, открывающего книгу.

— Вы одновременно поэт, переводчик и исследователь литературы. Не мешает ли исследователь внутри вас поэту? Бывает ли, что знание огромной литературной традиции заставляет вас сознательно искать иной путь? 

— Как ни странно для меня самого, ни разу не ощущал «давления» того или иного исследуемого поэта на какую-то мою внутреннюю стиховую интонацию, назовем это так. Наверное, как раз в традиции и дело. Традиция русского стиха — огромное раскидистое древо, со множеством ветвей и плодов. Есть традиция Пушкина и традиция Хлебникова. Действовали в поэзии в разные периоды малые традиции Маяковского, Есенина, Ахматовой, Сельвинского, все равно возникавшие на пересечении двух основных, названных выше. Прибавим сюда пути — эволюционный и революционный. Мы все, бо́льшая часть русских стихотворцев, идем первым путем. И не следует думать, исходя из перечисленных выше имен, что дело тут только в масштабах и что удел крупнейших дарований — путь революционный. Некрасов, Маяковский, Сельвинский — «революционеры», а Тютчев, Мандельштам, Чухонцев и многие другие — нет. И это, конечно, не значит, что эволюционный путь исключает новаторство. Напротив, тут и начинается самое интересное: новаторство, так сказать, интонационное, новизна голоса в чистом виде — что прорывается сквозь «прозрачные размеры, / привычные слова» (В. Соколов) и по-своему переорганизовывает их. В этой силлабо-тонической органике русского стиха для меня интереснее всего ощущать себя и то слово, которое дается мне для высказывания. 

— Вы упомянули Илью Сельвинского, поэзией которого много занимаетесь, в том числе исследовали его роман в стихах «Пушторг» как ключевое произведение русского конструктивизма. Что именно в Сельвинском остается для вас актуальным сегодня: его отношение к форме, историческому времени, языку или попытка соединить поэзию с современностью?

— О Сельвинском скажу словами Ходасевича: «...Тут уж творится нечто вовсе несообразное. Тут под могильной плитой „лжеклассицизма“ заживо погребен просто огромный поэт, которым всякая иная литература, более памятливая (а следственно, более развитая), гордилась бы по сей день». Это было сказано о Державине. Но замените условный и ничего не значащий «лжеклассицизм» на такой же «соцреализм» — и получите высказывание о Сельвинском, являющемся, по моему глубокому убеждению, одним из самых интересных и масштабных поэтов XX века. К Сельвинскому нужно выработать подход: это не лирик в простом и удобном для нас понимании слова, это прежде всего первый русский эпический поэт нового времени, огромной силы поэт-драматург, а также критик и теоретик, воспитатель нескольких поколений поэзии. Свою задачу в искусстве он видел в том, чтобы «поднять поэзию вновь на дорогу гигантов — Шекспира, Гёте, Байрона, Пушкина, связав ее с проблемою типов и характеров и с жанрами эпической поэмы, романом и пр., дающих возможность дать картину исторических действий». Как видите, здесь речь идет о таких масштабах, какие наше время просто неспособно вместить и переварить. Однако благодарному читателю (и читателю-исследователю) Сельвинский, этот последний титан эпического жанра, тончайший лирический поэт и живой исследователь стиха, способен дать очень и очень много. 

— Вы исследуете преимущественно поэтов так называемой советской мировоззренческой ветви и составляли книги Николая Тихонова, Сельвинского, Николая Асеева. Почему вас привлекает именно эта линия русской поэзии? Что в ней современный читатель, на ваш взгляд, пока недостаточно разглядел?

— Ее самое как феномен и сгусток духовной энергии времени, коим поэзия является в принципе, но здесь фактор времени, конечно, особенно нагляден и ощутим. Линия эта стала первой жертвой хамства последних десятилетий, которое мы с трудом изживаем только сейчас.

Словосочетание «советская поэзия» было опошлено донельзя нашими вульгаризаторами от гласности, стало неким жупелом, — что само по себе ни хорошо, ни плохо, потому что в конце концов никакой советской поэзии не существует. Существует русская (а также грузинская, армянская, узбекская и т. д.) поэзия советского периода, в которой особое, центральное место занимает та линия, которую я называю советской мировоззренческой ветвью. Это ядро поэзии своего времени, эти поэты были подлинными творцами нового мира, их отличала огромная центростремительность во всем: от собственно стиха до веры в правду времени. Я уже не говорю о колоссальном сопротивлении материала, которое они преодолевали на всех уровнях во имя выражения этой по-своему понятой ими правды. Все это более чем сложно и многослойно, требует подхода очень вдумчивого. Не будем забывать, что этот триединый феномен поэзии, истории и идеи уникален и неповторим, как всякое подлинное явление искусства.

— Ваша собственная поэзия при этом очень далека от представления о стихотворении как исключительно идеологическом или общественном высказывании. Как вы соотносите личную лирику и историческое сознание? Должен ли поэт вообще чувствовать ответственность перед эпохой? 

— Мне близки слова Блока о том, что «чем более чуток поэт, тем неразрывнее ощущает он „свое“ и „не свое“, поэтому в эпохи бурь и тревог нежнейшие и интимнейшие стремления души поэта также преисполняются бурей и тревогой». Поэт, как мне кажется, чувствует прежде всего ответственность перед словом — остальное придет само, он неминуемо пропустит через себя токи времени, те из них, которые ему дано выразить. У Ярослава Смелякова есть стихотворение о прикосновении современности к истории, где сказано от первого лица: «Как словно сдуру прикоснулся / к высоковольтным проводам». Так или иначе, не прикасаться к ним мы не можем. 

— Вы родились в Москве, с детства живете в Ереване, пишете по-русски и переводите армянскую поэзию. В одном из ваших стихотворений возникает формула «Россия и Армения… Две дали, / Две матери, две жизни, две земли…». Что сегодня для вас означает существование между двумя культурными пространствами? 

— Не совсем соглашусь с формулировкой: если я и существую в каком-то «культурном пространстве», то исключительно в русском, если угодно имперском (пусть слова этого боятся спекулирующие им, все равно — в положительном или отрицательном смысле). Другой вопрос, что чем больше языков знает человек, тем богаче его мировосприятие — и я рад, что владею армянским и могу читать великую армянскую литературу в подлиннике (а порой и пробовать свои силы в переводе ее на творчески родной мне русский язык). 

Если же говорить о том, что я сегодня нахожусь не в Москве, где родился, а в Ереване, — то это многое мне дало в плане самостояния. Точнее сказать, это дало мне шанс обрести его. Парадокс? Попробую объяснить: мы с вами прекрасно знаем, что такое литпроцесс, как зачастую молодые люди оказываются в его воронке, каков градус суеты и мельтешни во всем этом и как мало порой значат в этом маскараде сами тексты, их качество и лица́ необщее выражение того, кто стоит за ними. Современный молодой литератор — это почти всегда «хомо тусовикус». Тусовки на уровне нынешнего Литинститута, всяческих семинарских междусобойчиков, младописательских совещаний etc., всей этой липовой кузницы кадров — что это, как не один большой соблазн для вступающего в литературу человека?  Мне повезло: я был далеко от всего этого чисто физически — еще до того как осознал, сколь далеко это все от подлинного творческого самостояния. Таким образом, меня знали не за счет мелькания, а исключительно через стихи, затем и — эссе, статьи, переводы, заметки… И возвращаясь к «культурному пространству»: не думаю, что я в нем, текущем, занимаю сегодня меньше места, чем другие мои сверстники, пошедшие путем наименьшего сопротивления. А уж какое место займет каждый из нас (если займет) не в литпроцессе, а в литературе как таковой, будет видно позднее.

— Вы начали публиковаться очень молодым и уже получили несколько литературных премий. Меняется ли после признания отношение самого автора к собственному тексту? Или стихотворение после публикации и наград все равно остается для вас чем-то совершенно личным? 

— Из моего предыдущего ответа можно догадаться, как я отношусь к премиям, которые являются как бы обратной стороной того, о чем я говорил выше. Есть, правда, премии журнальные, которые как минимум исключают конкурсный бег в мешках (что к поэзии в принципе неприложимо). Чем меньше суеты вокруг всяких лонгов и шортов, тем лучше. Большинство премий мне давали, выделяя те или иные мои поэтические публикации и критические выступления. Разумеется, на внутреннюю жизнь стихотворения никакие внешние награды не влияют и не могут повлиять.

— В автобиографическом тексте вы пишете: «Поэзия началась для меня в четырнадцать лет», а затем формулируете парадоксальную мысль: «сперва ты просто пишешь как живешь, а потом… вдруг замечаешь, что живешь как пишешь». В какой момент, по-вашему, стихотворение перестает быть отражением биографии и начинает, наоборот, формировать саму биографию человека? И можно ли сегодня сказать, что вы уже понимаете, каким образом собственные стихи изменили вашу жизнь? 

— Мне кажется, состоявшийся поэт — человек, глубоко и подробно прочувствовавший самого себя, у которого есть еще слова для того, чтобы поделиться этим с другими. Звучит почти эгоцентрично, но лирика невозможна вне активного, деятельно-живого, ни на кого не похожего, единственного «я». Оно — предтеча тех единственных слов в лучшем порядке, что слывет и в известной степени является искусством поэзии. Мне часто в этой связи вспоминаются слова Гёте: «В пластических искусствах и в поэзии личность — это все». И конечно, «есть тайные властительные связи» между личностью и поэзией на пути к единству: к цельной поэтической личности.