Незаконное явление

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— Евгений Александрович, хочу начать наш разговор цитатой из Вашего предисловия к десятитомнику: «Писатель, у которого были сняты и запрещены все пьесы, у которого при жизни вышла одна-единственная „нормальная“ книжка, временами страшившийся (из-за боязни пространства) выходить на улицу в одиночестве, не раз подумывавший о самоубийстве, живший не в Берлине или Париже, а в четырех километрах от Кремля, 28 марта 1930 года заявил „Правительству СССР“ (читай — лично И. В. Сталину): „Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, мой писательский долг, так же как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода“. Мучительная неуверенность сочеталась с принципиальностью и независимой прямолинейностью поведения, которую Ахматова назвала „великолепным презреньем“». Как Вы думаете, такое дерзкое заявление в адрес правителя СССР было выражением гражданской позиции Булгакова или это ситуативный эмоциональный срыв творческого человека, оказавшегося в безысходном положении?

— Это послание «наверх» — самое известное у Булгакова, однако оно не было для него первым: в июле 1929 г. (который сам писатель называл «годом катастрофы») появилось письмо, первым адресатом которого стоял тот же Сталин. Но в нем речь шла как раз о личных обстоятельствах, а о политической ситуации и цензуре в СССР не говорилось. Зато письмо 1930 г. обрело программный характер — здесь акцент сделан на запрещенной комедии «Багровый остров», которая целиком посвящена свободе слова. В ней, по словам Булгакова, «встает зловещая тень <…> Главного Репертуарного Комитета. Это он воспитывает илотов, панегиристов и запуганных „услужающих“. Это он убивает творческую мысль. Он губит советскую драматургию и погубит ее». «Багровый остров» — комедия о том, как под государственным прессингом культура скатывается к конъюнктуре, приобретая натужно красный — «багровый» цвет; искусство вытесняется высокооплачиваемой мертвечиной. Так что письмо 1930 г. было, конечно, смелым поступком — Булгаков умел вести себя вызывающе и внешне бесстрашно. Но заметим при этом, что один из известнейших его героев (явно похожий на самого писателя) называет главным симптомом своей душевной болезни именно страх: «…страх владел каждой клеточкой моего тела». Вообще, в этом плане интересно проследить за самооценками Булгакова. Вот его дневник 1923 г.: «Я, к сожалению, не герой». Вот письмо 1932 г.: «Теперь уже всякую ночь я смотрю не вперед, а назад, потому что в будущем для себя я ничего не вижу. В прошлом же я совершил пять роковых ошибок». А вот запись в дневнике его жены Елены Сергеевны 1938 г.: «…постоянный возврат к одной и той же теме — к загубленной жизни М. А. М. А. обвиняет во всем самого себя». Взглянем также на целую галерею булгаковских героев, в образах которых присутствуют автобиографические черты. Это рассказчики «Записок на манжетах» и «Богемы», доктор N в «Необыкновенных приключениях доктора» и доктор Алексей Турбин в романе «Белая гвардия», Голубков в пьесе «Бег» и безымянный герой «Записок юного врача», Сергей Поляков в рассказе «Морфий» и герой-рассказчик повести «Тайному другу», Максудов в «Записках покойника» — ну и мастер, конечно. Между ними есть явное, хотя и несколько неожиданное сходство.

— Чем же они похожи друг на друга? 

— Тем, что сами себе кажутся, да и со стороны выглядят слабыми, нерешительными, подвержены эскапизму, мечтают о покое. В «Белой гвардии» Алексей Турбин с самого начала назван «человеком-тряпкой». Мастер говорит: «Меня сломали, мне скучно, я хочу в подвал»; и все помнят суждение о мастере, принадлежащее Левию Матвею (либо это переданное им мнение Иешуа): «Он не заслужил света, он заслужил покой».

— Получается, что в характеристиках этих героев скрыта авторская самооценка?

— Да, «извне» человек видел себя усталым, безвольным, вынужденным существовать в чужом, враждебном мире, в рукотворной дьяволиаде, где «правильная» жизнь просто невозможна — недаром столь важное место занимает у Булгакова тема совести, мотив раскаяния. Но при этом — каким кажется нам Булгаков по его произведениям? Какой «имидж» выстраивается из его биографии — биографии человека, у которого за всю жизнь вышла на родине одна «полноценная» (160 страниц) книжка, который пережил разгром 1929 г., затем разгром 1936 г., которого кормила, по существу, только возобновленная в 1932 г. во МХАТе пьеса «Дни Турбиных»? 

— Действительно, какой?

— «Великолепное презренье» — впечатление не только Ахматовой, но и многих знавших Булгакова.

— Вернусь к уже упомянутому Вами признанию, сделанному словами мастера: «…страх владел каждой клеточкой моего тела» — вспомнились слова Сталина, произнесенные на каком-то собрании в годы Большого террора: «Тут некоторые товарищи у нас боятся. Не надо бояться. Работать надо…»

— Не хочу сказать, что Булгаков прислушивался к подобным указаниям вождя, однако работа у него действительно пересиливала страх. Талант, так сказать, гнал «поверх барьеров» — кстати, автор этих слов Борис Пастернак в 1935 г. в одной компании поднял тост за Булгакова как за «незаконное явление». Внешний его образ — стремление идти вперед несмотря ни на что, энергия и напор, демонстрация «успешности», вызывающее поведение, творческая агрессивность, блистательное остроумие. И при этом еще не забудем: Булгаков ведь много лет был всерьез уверен, что в 1939 г. умрет — в том же возрасте и от той же болезни, что его отец. Та́к оно и случилось: заболел в 1939-м, умер в марте 1940-го. То есть помимо внешних неблагоприятных факторов был внутренний «таймер». И вот наперекор всем обстоятельствам — бешеная писательская работа чуть ли не до последних дней жизни. Стало быть, дело не в том, что он ничего не боялся, а в том, что умел преодолевать страх силой творческого импульса. Хотя некоторые «булгаколюбы» пытаются внедрять именно «депрессивный» образ. Например, пухлый том о Булгакове в серии «ЖЗЛ» увенчан вот таким пассажем. Сперва цитируется фраза из письма О. Л. Книппер-Чеховой, присутствовавшей на похоронах Булгакова: «Думалось о его таланте и его неудачной жизни». А потом автор комментирует: «Более заслуженной эпитафии герою этой книги, увы, не найти…» Этим 800-страничный опус и заканчивается. Неудачная, значит, была жизнь у Булгакова — серая и бесплодная; не берите, дети, с него пример. Лучше обратите взоры на жэзээловского автора: он удачник. 

— В 1932 г., как Вы сказали, Михаил Афанасьевич видел в своей жизни пять роковых ошибок. Он не назвал их. Думаю, что одна из ошибок — упущенная в 1921 г. возможность эмиграции из Батума в Турцию. И осмелюсь предположить, позже была сделана и шестая роковая — пьеса «Батум», о молодом революционере Джугашвили. Создавалась она через мучительный компромисс, но давала, казалось, выход из опалы — снова к славе и благополучию. Во МХАТе началась подготовка постановки, следствием чего стало творческое паломничество Булгакова вместе с театральными работниками в Батум — так сказать, по святым революционным местам. Но «творческая бригада» МХАТа доехала лишь до Серпухова: телеграмма из театра отменила поездку, а потом отменилась и постановка пьесы. Это как раз лето 1939-го — внутренний «таймер» отсчитывает последний срок. Допустимо ли, на Ваш взгляд, мое предположение о роковой роли «Батума» в судьбе Булгакова? И какова причина запрета постановки пьесы?

— Честно говоря, ответы на эти вопросы требуют целой лекции. Попробую коротко. Прежде всего, я не уверен, что Булгаков та́к уж стремился в 1921 г. эмигрировать. Мы ничего об этом не знаем, кроме расплывчатого эпизода в «Записках на манжетах» да глухих намеков в тогдашних его письмах вроде: «Стремлюсь далеко…» Но в любом случае — само заглавие последней пьесы показывает, что Булгаков расценивал роль Батума (города) как переломную, «роковую» не только в жизни героя одноименной пьесы, Сталина, но и в своей собственной судьбе. Батум — поворотный пункт в прямом и переносном смысле: оттуда Булгаков в 1921 г. переместился в Москву, где началась его биография «советского» писателя — как бы странно ни звучало это определение применительно к Булгакову. А спустя примерно 10 лет от него потребовали чуть ли не формально «подтвердить» эту роль, причем в качестве «дознавателя» выступил не кто иной, как Сталин, позвонивший Булгакову после того письма 1930 г. Содержание их разговора в точности неизвестно, но несомненно одно: писатель, который всего три недели назад недвусмысленно просил отпустить его за границу, теперь отказался от эмиграции и выразил желание работать в СССР. Потому и кажется, что в Батуме в 1921 г. он не очень-то «стремился далеко». А в 1930 г. у него на почве «неэмиграции» возникла подсознательная связка между Батумом и Сталиным, которая в итоге реализовалась в пьесе — причем Булгаков знал, что она станет для него последней, поэтому «юбилейная» пьеса о Сталине писалась фактически и о себе. Что же касается «мучительного компромисса» при создании «Батума» — обратим внимание на дневниковую запись Елены Сергеевны 6 февраля 1936 г.: «М. А. окончательно решил писать пьесу о Сталине». Это ведь задолго до 60-летнего юбилея вождя — зато вскоре после открытой Сталиным погромной кампании «борьбы с формализмом». То есть Булгаков «окончательно решил писать» пьесу за три года до того, как действительно взялся и написал. Притом в феврале 1936 г. еще не было новой «опалы» — передовая статья «Правды» «Внешний блеск и фальшивое содержание», одним махом зарезавшая спектакли «Мольер», «Александр Пушкин» и «Иван Васильевич» («второй разгром»), вышла только 9 марта. Интересно, что в «Батуме» кульминационной сценой станет демонстрация, состоявшаяся в тот же день — 9 марта 1902 г. Некоторые деятели называли «Батум» «сервильной» пьесой (впрочем, кое-кто и про «Мастера и Маргариту» кричит, что в романе Булгаков-де «оправдывает Сталина»). По этому поводу можно сказать только одно: господа, читайте произведения, о которых беретесь рассуждать. «Батум» начинается с того, что герой получает «волчий билет» — причем сам его так называет. А в финале этот же герой является «в солдатской шинели и фуражке» — в виде «серого», в «волчьем» облике. И засыпает в «получеловеческой» позе: на полу у печки, «положив голову на край кушетки» (ибо ему так больше нравится). А перед этим рассказывает, что преодолел ледяное царство и стал чуть ли не бессмертным — чахотка исчезла как по волшебству. Вот и прикинем, кто возвратился в мир вследствие такого «преображения». А Сталин ведь учился в семинарии, притом кое-что понимал в искусстве, имел чутье — неудивительно, что он не захотел увидеть такого себя на сцене главного театра страны. Но по сути возразить на пьесу было нечего, никакой явной крамолы там не содержалось; поэтому постановку «просто» запретили. Ну и, возвращаясь к Вашему вопросу, — безусловно, этот запрет сыграл роковую роль в судьбе Булгакова: нервное потрясение стало, как сейчас модно говорить, триггером смертельной болезни — она обнаружилась менее чем через месяц после той телеграммы.

— Давайте вернемся к проблеме биографий, жизнеописаний Булгакова. После книг В. В. Вересаева «Пушкин в жизни», «Гоголь в жизни» появилась разновидность историко-литературного жанра писатель в жизни. Особенность такого биографического повествования в том, что оно лишено авторского текста. Вересаев ничего от себя не писал, не пересказывал, не комментировал, он делал монтаж: в хронологическом порядке жизни писателя идут фрагменты из воспоминаний, писем, дневников, документов. Насколько я помню, о Булгакове такой книги еще не было. Не думали ли Вы заняться составлением?

— Подобная попытка (не моя) была. В 2010 г. издательство «Амфора» выпустило книгу «Булгаков без глянца» Павла Фокина — я с ним не знаком, но человек, видимо, своеобразный: главными писателями в русской литературе ХХ в. считает Леонова и Катаева. В этой серии «Без глянца» он выдал десятка два персональных «цитатников» — материал организован по периодам биографии соответствующего героя. Других я не читал, но в книге о Булгакове вступительная статья довольно неряшливая, с налетом примитивной «сенсационности»; есть и фактические ошибки. Хотя свод цитат из мемуарных и дневниковых текстов сам по себе небесполезен. Правда, зачем-то включено несколько фрагментов из произведений самого Булгакова — явное нарушение замысла. Конечно, наличие такой книги вовсе не означает, что тема закрыта. Можно было бы предложить целый ряд биографических проектов на булгаковскую тему — более широких и более научных. Вот только работать над ними некому, негде и не на что.

— Как раз в связи с этой Вашей фразой — вопрос об академическом собрании сочинений Булгакова. Почему его нет и не идет ли работа по его подготовке?

— Отвечу как Швондер Преображенскому: «Нет <…> И не предвидится». Делать можно, когда хочешь делать. А никто не хочет. Я в свое время обращался и в академические институты (ИМЛИ и ИРЛИ), и в Отделение истории и филологии РАН, и даже в РГБ с предложением создать Булгаковскую группу и начать работу по подготовке научного собрания сочинений. И нигде не встретил не только энтузиазма, но даже интереса к этой теме. Почему? Выражусь в духе П. П. Шарикова: «Пес его знает». Контакты с Музеем-квартирой Булгакова тоже оказались бесплодными. В общем, никому это не нужно. А ведь еще 30 лет назад ИМЛИ провозгласил, что чуть ли не на днях приступает к работе над академическим собранием Булгакова; у меня есть газетная вырезка с этой заметкой. И вот с тех пор не перестаю изумляться: речь ведь не о каком-то авторе третьего ряда, а о популярнейшем в мире отечественном писателе XX в. — вон уже даже Джонни Депп собрался экранизировать «Мастера и Маргариту»… А у нас как заколодило — только попсовая муть расходится все шире: экранизации, инсценировки, телеподелки… Мне иногда кажется, что на все связанное с Булгаковым влияют какие-то неявные, но мракобесные мнения (ни на что глупо-мистическое не намекаю). Вспомните, например, эпопею с памятником — ка́к все было кулуарно и тягомотно. А в итоге быстренько воткнули на Пироговке Булгакова с папироской — до того конспиративно, что многие до сих пор не знают о его наличии. Ясно одно: работу над научным собранием сочинений Булгакова можно вести только в рамках некоей официальной институции, где должен быть создан Булгаковский центр, отдел или группа — с финансированием, правами, планами и т. д. Причем особый вопрос — «кастинг» кандидатов в это подразделение. С 1970 г. до сегодняшнего дня в СССР/России защищено, наверное, штук 300 диссертаций о Булгакове, однако научного булгаковедения как скоординированного направления исследований у нас нет. Нет и булгаковедческого сообщества. Как в «Мастере и Маргарите»: «Чего ни хватишься…» Поэтому не надо думать, что Булгаковский центр, даже если его создать, станет тут же приносить том за томом научного собрания. Это работа на годы и годы — ибо слишком велико опоздание. Вот в наступившем году Булгакову исполнится 135 лет. Появится ли к 150-летнему юбилею хоть один том научного собрания сочинений? Не уверен.

— Архив Булгакова целиком хранится в РГБ? В каком он состоянии, доступен ли для исследователей?

— Нет, не только в РГБ; значительная часть лежит в Рукописном отделе Пушкинского Дома (ИРЛИ) в Петербурге, кое-что хранится в РГАЛИ. Состояние везде хорошее, все давно систематизировано, описано — работай не хочу. Хотя с «работай» как раз сейчас возник маленький нюанс: с 1 декабря 2025 г. читальный зал Отдела рукописей РГБ закрыт «до особого распоряжения»; чьего — не сказано, почему — тоже. Будем надеяться, это не симптом. Что касается РГАЛИ — там странная манера: после того как документ оцифрован и выложен на их сайт, оригинал вам уже не выдадут. Из-за этого, например, я не смог как следует вычитать донесения агентов ОГПУ–НКВД, следивших за Булгаковым в 1925–1936 гг.: не все можно разобрать на мониторе, и я надеялся, что сумею прочитать полустертый текст на бумажных оригиналах. Однако мне отказались их предоставить — в РГАЛИ «не положено». Примерно как в «Жалобной книге» Чехова: «Лопай, что дают». Но в целом, готовя это собрание, я с архивами почти не работал, только иногда уточнял кое-что по минимуму.

— А скажите, существенны ли текстологические проблемы в связи с Булгаковым? Вот, например, есть проблема незавершенности «Мастера и Маргариты». Какой вариант романа Вы включили в собрание?

— По-моему, с булгаковскими произведениями 1920-х гг. проблем гораздо больше, поскольку их черновики практически отсутствуют, опереться не на что. А то, что у «Мастера и Маргариты» черновиков много, — это прекрасно, потому что их чтение, мне кажется, не менее увлекательно, чем чтение «окончательной» версии романа. Только не надо лепить из черновиков, писавшихся 12 лет, некий «компромиссный» текст, как поступают некоторые парафилологические кустари. Что же касается канонического текста (это просто текстологический термин, не более) «Мастера и Маргариты» — ей-богу, расхождения между несколькими публиковавшимися версиями не столь велики, чтобы нормальный «простой» читатель о них задумывался. Это сугубо наши филологические дела. Мы можем спорить о том, следует ли публиковать последний абзац 32-й главы («Так говорила Маргарита…» и т. д.), который Булгаков выбросил, но Елена Сергеевна все равно включала в текст; можем обсуждать, почему Булгаков не «вписал» Геллу в сцену последнего полета; почему не включил в гл. 13 фрагмент об Алоизии Могарыче; случайно или нет мастер с Маргаритой умирают дважды — один раз вместе, другой раз порознь… И т. д. и т. п. Дискуссии могут длиться до бесконечности. Но я вас уверяю: никакого существенного влияния на читательское впечатление о романе эти нюансы не оказывают. А те, кто (извините) втюхивает свои «версии», жонглируя словами «подлинный», «истинный», «расшифрованный», просто стремятся создать атмосферу сенсационности — ловят, как сейчас говорят, хайп. Что касается текста, вошедшего в собрание, он взят из «черного» пятитомника (М.: Художественная литература, 1990. Т. 5). Текст там готовила Лидия Яновская, ученый вполне авторитетный.

— Собраний сочинений Булгакова ведь было много. Какое из них, на Ваш взгляд, самое неудачное?

— Да, первое стало выходить еще в советское время, в начале 1980-х гг., — его выпускала в США Элендея Проффер, но, к сожалению, из запланированных 10 томов появилось только пять. А в СССР в перестроечное время (1989–1990) вышел упомянутый «черный» пятитомник — над ним работал коллектив составителей. Затем появилось еще несколько собраний. Но сказать, которое из них оказалось наиболее неудачным, довольно трудно, поскольку не совсем понятен критерий «неудачности». Допустим, выходивший в 1990-х годах десятитомник, составленный В. В. Петелиным, очень хаотичен, логика составителя неясна. Зато по тем временам он был куда полнее, чем пятитомник. Спорен в плане концепции и восьмитомник, составленный в начале 2000-х В. И. Лосевым. Но дело ведь не только в структуре собрания — важны и текстологическая подготовка, и качество комментариев. Притом любое «авторское», т. е. сделанное одним человеком, собрание неизбежно несет отпечаток личности составителя — отражает его представления о творчестве того, чьи произведения он собрал. Иными словами, в голове у составителя/комментатора должна присутствовать единая концепция творчества его «подопечного» — говоря по-простому, составитель должен понимать, о чем «в целом» пишет конкретный автор, осознавать его творчество как единый текст. Это обеспечит внутренние связи, которые будут «скреплять» все собрание, в том числе комментарии.

— А чем подготовленное Вами собрание отличается от других?

— Во-первых, надеюсь, продуманной структурой, во-вторых, вниманием к текстологии, в третьих — и это, наверное, главное — объемом и проработанностью комментариев. Например, все цитаты, реминисценции, исторические эпизоды, которые там упомянуты, сопровождаются точными указаниями на источники, включая номера страниц. Ну и, надеюсь, положительно повлияло то обстоятельство, что это собрание сочинений составлено человеком, который занимается творчеством Булгакова почти полвека и написал о нем ряд исследований, где как раз дана целостная концепция творчества писателя. Надеюсь, это ощущается в комментариях. В скобках, однако, замечу: тот факт, что собрание подготовлено «персонально», не вызывает у меня особой гордости — скорее печаль. Я считаю, что такая работа должна быть непременно коллегиальной: это не только облегчает нагрузку, но обеспечивает разноплановый, «объемный» взгляд на все возникающие проблемы; а с одним умом мозговой штурм не организуешь… Но пришлось делать в одиночку — по причинам, о которых говорил выше.

— Ваша печаль мне понятна. Я ведь оказался свидетелем того, как непросто было найти заинтересованного издателя, но теперь вот Вы подготовили, а Дмитрий Сечин издал десятитомного Булгакова! Объем Ваших академического уровня комментариев по количеству страниц составляет примерно три тома. Это весомый вклад в булгаковедение. Замечательны художественное оформление Екатерины Васильевой, верстка Евгении Дроздовой и полиграфия типографии «Наука».

— Спасибо от имени всех, кого Вы назвали; мы, как говорится, старались. А книжки, действительно, красивые получились — приятно и посмотреть, и в руки взять.

— А кого Вы считаете наиболее крупными исследователями творчества Булгакова, каков их вклад в издание и изучение его произведений?

— Ну это необъятная тема — по крайней мере, в рамках интервью. Вообще, по-хорошему, давно пора бы написать не то что кандидатскую, а даже докторскую диссертацию по истории булгаковедения, как отечественного, так и зарубежного. Ведь оно уже минимум 60 лет существует, включает сотни имен, в нем масса направлений, множество концепций… Описать все это — большая работа, человек должен быть неленивый. А то появляется, например, опус, автор которого обещает отразить «рецепцию» Булгакова в отечественной культуре, а как посмотришь — там и сотая доля материала не учтена. Или вышла лет пять назад антология с «всеобъемлющим» заглавием «М. А. Булֱгаков: pro et contra», но в ней почему-то собраны в основном авторы 1990–2020-х годов, словно в СССР булгаковедения до перестройки не существовало, а за рубежом его вообще не было. Назову (по алфавиту, но не по значению) лишь несколько имен русскоязычных исследователей, внесших большой вклад в изучение биографии и творчества Булгакова: А. З. Вулис, Б. М. Гаспаров, В. Я. Лакшин, А. И. Мирер (Зеркалов), А. А. Нинов, М. С. Петровский, В. В. Химич, Г. С. Файман, В. А. Чеботарева, М. О. Чудакова, Л. М. Яновская — и нужно было бы упомянуть еще многих-многих, без которых булгаковская тема в литературоведении непредставима. Справедливости ради отмечу также нескольких не-русскоязычных авторов 1960–1990-х годов: А. Дравич, М. Йованович, Г. Круговой, Л. Милн, Э. Проффер, Э. К. Райт… Но это опять-таки лишь единицы из десятков.

— Вы упомянули об активном «освоении» Булгакова массовой культурой. Означает ли его «уход в народ», что культура теряет большого писателя?

— Сразу вспомнился Никанор Иванович Босой в «Мастере и Маргарите», который знал Пушкина только по фразам вроде: «А за квартиру Пушкин платить будет?» Уж чего только с Пушкиным не делали — и в школе-то на разные лады коверкали, и анекдоты про него сочиняли, и в интернете предлагают купить «трюфели ручной работы Пушкин с коньяком» (да не сочтут это за рекламу), и сериальчик про него гоняют по ТВ такой, что Дантес нервно курит в сторонке, — а Пушкину от этого ни горячо ни холодно.

— Да. В таких случаях принято говорить: у каждого свой Пушкин. И я думаю, применимость к писателю слов у каждого свой — это маркер наибольшей популярности, измеритель градуса попсовости.

— Да, это такой неизбежный культурный механизм: участь любого известного, превратившегося в миф человека — «двуликость»: в культуре сосуществуют «высокий» и «низкий» его образы. Типично булгаковская проблема. Однако многое зависит и от конкретной исторической ситуации: когда просвещение дискредитируется, когда культура отдается на откуп «попсе», которой ничто не противопоставляется, когда даже люди с университетскими дипломами до того безответственны, что позволяют себе голословно болтать абы что, — в таких условиях, конечно, нечего ожидать, кроме торжества пошлости. Но все равно это не фатально: приложив усилия, можно любое болото если не осушить, то существенно потеснить. Полностью-то осушить не получится — напомню фразу Воланда: «…люди как люди». Натуру не переделать — все равно многих будет интересовать исключительно Булгаков-«наркоман», Булгаков-«бабник», Булгаков-«мистик» и т. п. Но, кроме болота, должна быть твердая суша — вот я к чему. И на ней людям культуры надо стоять невзирая ни на что.

— Так вот, если у каждого свой Булгаков, то в каком возрасте Вы узнали о нем, где и как это произошло; первое, что узнали, прочитали?

— Первое впечатление: одна наша знакомая в конце 1966 г. или начале 1967-го показывает моей маме номер журнала «Москва», где опубликован роман «Мастер и Маргарита», и говорит о нем что-то восторженное, не помню что (мне было 10 лет). Сам я прочитал его в 1973 г., когда окончил школу, и как раз тогда вышел «кирпич» с тремя булгаковскими романами — вот не помню, кто мне дал на пару дней такую ценную вещь, ведь по 120–150 рублей продавали с рук эту книгу при «официальной» цене 1 рубль 53 копейки! А учась в институте, накопил денег и купил за 50 рублей (больше стипендии) «синего» Булгакова — том 1966 г. издания. Ну и так постепенно втянулся и стал заниматься творчеством этого писателя: диплом и далее…

Персональный сайт Е. А. Яблокова: https://eajablokov.ru/

Почтовый адрес для желающих задать дополнительные вопросы: eajablokov@eajablokov.ru