Каждую пятницу поэт и критик Лев Оборин пристрастно собирает все самое интересное, что, на его взгляд, было написано за истекший период о книгах и литературе в сети. Сегодня — ссылки за третью неделю января.

1. Уже год идут разговоры о возможном слиянии Российской государственной библиотеки (московской «Ленинки») с Российской национальной библиотекой (петербургской «Публичкой»). За последние недели слухи усилились. Сообщается, что в Минкульт поступило совместное предложение директоров двух крупнейших библиотек страны об объединении. Люди из Минкульта говорят, что «укрупнение библиотек — мировая тенденция», из комментариев директора РНБ (а до этого РГБ) Александра Вислого можно заключить, что пока речь идет о слиянии электронных каталогов, а уж решение вопроса об административном объединении — «не наша прерогатива».

Профессиональное сообщество, разумеется, возмутилось. Трое ведущих специалистов по библиотекам направили письмо Путину. «В нашей стране происходит многолетнее и последовательное разрушение библиотечной системы», — сообщают для начала авторы обращения. С инициаторами странной затеи не церемонятся: «Поскольку присланным из Москвы директором Российская национальная библиотека воспринимается как место служебной командировки, неудивительно, что не прошло и года, как у него зародилась идея объединить обе библиотеки, где ему довелось директорствовать, и он охотно подписал письмо в Минкультуры. Вообще говоря, у генерального директора Вислого нет морального права выступать от имени Российской национальной библиотеки, в которой он оказался по бюрократическому произволу, а не в силу своих деловых связей с петербургской библиотекой. Кроме того, ни Гнездилов, ни Вислый не имеют библиотечного образования и не знают истории и традиций возглавляемых ими учреждений. Впрочем, министр В.Р. Мединский на эти этические нюансы внимания не обратил».

Еще резче высказывается в издании Online812 филолог Михаил Золотоносов: «РНБ... опустят до статуса филиала московской библиотеки. Это будет означать, что М. и М. фактически прикончили РНБ как научную библиотеку, как самостоятельное научное учреждение». М. и М. — это не шоколадные драже Желтый и Красный, а министр культуры и его непосредственный начальник. Золотоносов ядовито цитирует второго М.: «Главный лозунг в нынешней РНБ — „денег нет”. Отдел комплектования не имеет возможности заполнять лакуны по программе ретрокомплектования — нет денег. При этом дуракам всех возрастов, особенно молодежи, внушают лживую мысль: „всё есть в интернете” или скоро будет, „книжная” библиотека свое отжила или отживает, она — реликт докомпьютерной эры, а теперь всё в „цифре”». «Министерство культуры нынешней России — это министерство, занятое уничтожением культуры», — заключает Золотоносов. Еще один текст Золотоносова, в котором он очень подробно разбирает глупости предлагаемого проекта («Это именно то дублирование, ликвидировать которое могут только идиоты»), можно прочитать на сайте «Радио Свобода».

2. «Сигма» публикует отрывок из предисловия Екатерины Бобринской к первому за сто лет переизданию романа Филиппо Томмазо Маринетти «Футурист Мафарка». В издании московского магазина «Циолковский» восстановлены купюры, сделанные переводчиком — поэтом Вадимом Шершеневичем в 1916 году по цензурным соображениям (в Италии роман подвергался преследованиям, но в 1910-м обвинения в непристойности с Маринетти сняли). Бобринская называет «Футуриста Мафарку» энциклопедией футуристической идеологии — имея в виду оригинальный итальянский футуризм, который впоследствии усилиями все того же Маринетти сомкнется с итальянским фашизмом. Особое внимание Бобринская уделяет мизогинии, которой переполнены страницы «африканского романа»: «„Презрение к женщине” было прежде всего символическим обозначением идеального архетипа новой футуристической культуры, сверхприродной, преодолевшей связанность логикой и законами естественного, биологического мира, базирующейся на спиритуальных энергиях, сверхъестественных силах». Кроме того, женщина для Маринетти связана с памятью, то есть с тем самым культурным и жизненным багажом, который футуристы должны отвергать: «Именно память-женщина мешает инициатическому перерождению Мафарки. Без преодоления этого препятствия невозможны преодоление природного начала, рождение Героя-Газурмаха, невозможны инициатические смерть и воскресение».

3. Филолог Игорь Лощилов опубликовал в своем фейсбуке ранее неизвестное стихотворение Николая Заболоцкого «Исход». Стихотворение вошло в раздел дополнений к только что вышедшему изданию «Столбцов» в серии «Литературные памятники». Стихотворение дивное, охватывающее, как многие ранние стихи Заболоцкого, целый мир — от лиственницы и коростеля до Амстердама и Стамбула. Добавить можно только то, что, судя по объявлению «Неизвестный Заболоцкий (I)», нас ждут новые сетевые публикации.

4. О «бабушке, которая стоит у входа в метро и продает свои книги» писали еще во времена ЖЖ; теперь известия о переводчице классической английской поэзии Галине Усовой перенеслись в соцсети. Во «Вконтакте» даже существует специальная группа, ей посвященная. Журналистка петербургской «Бумаги» встретилась с переводчицей, которая стала локальной знаменитостью. Покупать у нее книги приезжают специально: «За 15 минут, что я тут стояла, почти все продала, — говорит она, выглядывая из-под капюшона потрепанной черной куртки. — Сегодня нашла случайно одну непроданную книжку — стихи английских романтиков. Байрон, Шелли, Вордсворт, Блейк. Ее тут же купили». Те, кто пишет о Галине Усовой жалостливые посты, не вполне понимают, зачем она это делает; такое непонимание порой приводит к неприятным встречам, о которых переводчица говорит с горечью: «Попадаются некоторые людишки, которые хотят уязвить, сделать больно, подчеркнуть, что я такая несчастная нищенка». С другой стороны, неослабевающее внимание сетевого «сарафанного радио» помогает Усовой действительно распродавать небольшие тиражи своих переводов, оставаясь при этом с выручкой: «Издательства не берут. Они все говорят, что у них нет денег. У меня они есть, а у них нет!»

5. К вопросу об издательствах и деньгах. Хит литературного телеграма этой недели — материал в журнале «Секрет фирмы» об издательстве «Яуза-Пресс», которое специализируется на книгах о Сталине мудром, родном и любимом. Главный герой статьи — гендиректор «Яузы» Павел Быстров. При всем своем сталинолюбии он производит впечатление не фанатика, твердящего присказку про соху и атомную бомбу, а расчетливого дельца («эффективного менеджера»): «Если произведение — „либеральное”, расходится с моим личным мнением, но при этом продается, мы его напечатаем, — говорит издатель. — Но сегодня „либеральный” взгляд на историю России и Великой Отечественной войны не покупают». Сталина с Берией вполне себе покупают — но не так уж массово: тиражи, как сообщает «Секрет фирмы», — от 1500 до 5000 экземпляров. Сюда же относится альтернативно-историческая фантастика, в которой Кутузов, Суворов и Ушаков совместными усилиями завоевывают Англию, и даже труд под названием «Арийская Русь». Кроме того, в статье проясняется вопрос об отношениях «Яузы» с группой «Эксмо-АСТ», которые становились предметом общественного обсуждения еще шесть лет назад.

6. Вышел новый номер сетевого журнала «Двоеточие», посвященный взаимоотношениям словесности и фотографии. Стихи и проза о фотографии соседствуют здесь со снимками российских, украинских, белорусских, испанских, израильских авторов. Разброс получается очень большой: советские кадры с выпускного («Моя память — змея по имени «Смена 8М», / Плотоядна, ровна ко всем. / Зубами клакс, клакс, / Очи ее слепой триплет, поправка на параллакс. / Вырывает кусок выпускного: косину размытого жеста, взгляда слюду, заваливает классухи бюст с горизонтом вместе. / Ничто потом не растет на заколдованном месте» — Сергей Круглов); слайды в диапроекторе («церковка фоном застряла в кадре / плавится мнется пленка  / церковка фоном застряла в кадре  / выключи я запомнил» — Константин Рубинский); частные эротические снимки:

люби меня, как я тебя
фотографирую, любя,

в известной позе ты лежишь
и каждым мускулом дрожишь

не потому, что без одежд!
а потому, что для невежд

ты — иллюстрация греха!
но ты под их хихи-хаха

позируешь, отбросив щит,
и Бог на небе верещит!

(Дмитрий Строцев, 1988)

Помимо очевидной проблематики памяти — с ее счастьем и болезненностью, — тексты затрагивают и вопросы соотнесенности фото с объектом («у меня нет ни одной твоей фотографии / значит ты существуешь» — Гала Узрютова), и отношения запечатленного мига с окружающим его временем, и практики демонстрации снимков, которые могут внезапно оказаться антикоммуникативными:

а это Костик
а это Мишка
а это Светка
а это мы в горах
а это Мишкин день рожденья
а это
но что тебе до этого всего

(Алексей Кияница)

Выпуск завершается большим опросом, где авторы отвечают на вопросы опять-таки самого разного свойства — от «Что для вас значит фотография как медиум?» до «Делаете ли вы селфи?». Пожалуй, перед нами самое глубокое погружение в тему «Современная поэзия и фотография» на русском языке. Что интересно, в стихах и прозе — практически ни слова о фотографиях на мобильный.

7. «Дискурс» публикует цикл стихотворений Павла Пепперштейна «Оздоровительные тропинки» с предисловиями Яна Выговского и Степана Кузнецова. Слово «оздоровительные» сразу наводит на мысль о группе «Медицинская герменевтика», с которой Пепперштейн начинал карьеру в искусстве. Впрочем, есть и другой смысл: как и Александр Бренер, Пепперштейн подчеркнуто не принадлежит к поэтической «тусовке», и его стихи (которые поклонникам знакомы по роману «Мифогенная любовь каст») вольны особой вольностью стороннего веселого человека — может статься, что и врача:

Но на деле лягушонок
Написал большой роман –
Написал его спросонок,
Словно мокрый графоман.

То был роман про женщину с большой и нежной грудью,
Любившую сосать свой собственный сосок.
Еще там возникал образ заброшенного зоосада,
Где царствует животная досада...

здесь читатель, разумеется, расслышит обэриутские обертоны, но связь напрямую с обэриутами — аутсайдерами при жизни, победителями посмертно — подтверждает идею внеположенности Пепперштейна современному поэтическому ландшафту. Впрочем, Выговский в своем предисловии возводит отдельные приемы Пепперштейна и к акмеистам — Гумилеву и Городецкому, а Кузнецов — вообще к поэтам-романтикам. Оба они сходятся в том, что перед нами не последовательное переосмысление опыта предшественников, а игра с поэтизмами-обломками, которые можно подобрать на «оздоровительных тропинках». Тем самым поэзия Пепперштейна соотносится с художественными практиками «Медгерменевтики». Можно вспомнить и его рассказ о Дебрисе — космическом мусоре, в который превратилась уничтоженная Земля; в этих обломках планеты плавает и избушка, где живут дедушка с внучком.

8. Писатель Андрей Мальгин, некогда главный редактор журнала «Столица», выложил в своем ЖЖ скан публикации 1992 года — рассказ Дмитрия Волчека о встречах с КГБ и прочими советскими органами. Чтение это, конечно, восхитительное:
«— Зачем вы ходите в консульство ФРГ? — зарычал вдруг следователь, и глаза его грозно блеснули.
— Там показывают фильмы, — опешив, объяснил я. — Вот и хожу туда — в кинозал.
— Порнографические? — обрадовался следователь.
Мысль о том, что в консульстве, где кинохозяйством управляла чопорная старушенция, могут крутить порно, привела меня в восторг».

9. На портале «Ревизор» — интервью с Дмитрием Даниловым, автором «Горизонтального положения», «Описания города» и «Есть вещи поважнее футбола». Анна Федорова расспрашивает Данилова о том, почему города становятся главными, нарочито детализированными объектами его описания. Данилов произносит общие вещи («Очень важно отнестись к городу с уважением, именно как к личности. Тогда есть шанс, что город раскроет себя, позволит узнать о себе что-то интересное, потаенное»), но следует сопоставить эту рекомендацию с собственно даниловской прозой: душа города для этого писателя — в рутине, сериальном повторении, в том, что кому-то покажется безликостью или даже карикатурой. На первый взгляд бесстрастно фиксируя автобусные остановки и магазины, Данилов подходит к ним «с постоянным, неослабевающим, напряженным удивлением».

Последняя цитата — из эссе о «Школе для дураков» Саши Соколова, которое Данилов написал для «Года литературы» по случаю нового переиздания романа. Здесь он рассказывает, что в прозе Соколова показалось ему родным. Помимо чувства удивления перед миром, это принципиальный отказ от классической нарративности, поэтика перечисления и «превращение обыденной прямой речи в неостановимый, неразделимый поток, без четкого разграничения с речью косвенной»: «Иллюстрацией служит эпизод, в котором описывается покупка пижамы в универсаме. <…> Это совершенно обычное вроде бы говорение, вполне обывательское, никакого собственного содержания в нем нет, но в таком виде, без знаков препинания, несущееся куда-то вперед, кажущееся потенциально бесконечным, это говорение внезапно обретает какое-то пугающе важное содержание. В этом туповатом бормотании вдруг начинает биться сама Жизнь, и в какой-то момент даже приходит смешная (или нет) мысль, что Жизнь — это в каком-то смысле покупка пижамы, вечная покупка пижамы. Это удивительный эффект. Опять-таки, трудно сказать, что в этом эффекте хорошего и какая в нем так называемая польза для читателя. Всегда трудно говорить о пользе чуда».

10. Объявлен лауреат Премии Элиота — крупнейшей поэтической награды Великобритании. Им стал 41-летний Джейкоб Полли из Карлайла (графство Камбрия), автор книги «Jackself», которую председательница жюри Рут Пэйдел называет «невероятно изобретательной и очень трогательной». В The Guardian о книге победителя пишет Клэр Армитстед: «В своих условно автобиографических стихах Полли вспоминает Джека — персонажа детских потешек — и местные легенды; они помогают ему рассказать о детстве в провинциальной Камбрии: от «рагу из хрящей и картошки-пюре» в школьных столовых — до морских блюдечек, которые заглавный герой в отлив «выковыривает из расселины» на морском берегу, «где лужицы смотрят / новыми окулярами на стенки грота, / подрагивая медузами». Стоит заметить, что название «Jackself» Полли позаимствовал у Джерарда Мэнли Хопкинса — одного из самых загадочных британских поэтов. Недавнее стихотворение лауреата «Дом, который построил Джек» можно прочитать в сентябрьском номере Poetry.

11. На Lithub — литературный путеводитель по кинофестивалю Sundance: список новых экранизаций и оммажей классике. Среди них — фильм о Сэлинджере, основанный на биографии Кеннета Славенски. Десятилетия затворничества в фильм не попали: он, сколько можно судить, завершается публикацией «Над пропастью во ржи». В России наверняка вызовет интерес «Леди Макбет» Уильяма Олдройда — экранизация повести Николая Лескова, перенесенная из Мценского уезда в провинциальную Англию. Помимо этого, будут представлены «Желтые птицы» по очень успешному роману Кевина Пауэрса о войне в Ираке, фильм по книге «Дорожное убийство аксолотля» юной немецкой писательницы Хелен Хегеманн (которую обвиняли в плагиате) и постановка романа Крис Краус «Я люблю Дика».

12. The New York Times рассказывает о новом проекте нидерландского дизайнера Ирмы Бом, посвятившей свою карьеру созданию книг. Только что Бом открыла над своей амстердамской студией небольшую библиотеку: в ней собраны только те книги, которые можно назвать экспериментальными. На это она потратила призовые 100 000 евро Премии Вермеера. Книги в библиотеке Бом делятся на два основных периода: 1600-е–1700-е и 1960-е–1970-е. По словам дизайнера, это были эпохи, когда работа над книгами не составляла никакой «обязаловки», когда книга «дышала свободой». В материале The New York Times можно увидеть несколько книг, созданных самой Бом — в том числе весящий больше 3,5 кг волюм к столетию нидерландской торговой компании, — и любимые экспонаты ее библиотеки: среди них сборник голландского поэта XVII века Константейна Хейгенса и альбом швейцарско-исландского художника Дитера Рота, отпечатанный на страницах из комиксов.

13. Сразу двое писателей, к которым имеет смысл прислушаться, — сооснователь журнала n+1 Бенджамен Канкел и нобелевский лауреат Джон Максвелл Кутзее — советуют бросить все дела и засесть за книгу аргентинского прозаика Антонио Ди Бенедетто «Сама», первый роман «Трилогии ожидания». Только что вышел его английский перевод.

В The New Yorker пишут, что проза Ди Бенедетто добиралась до англоязычного читателя 60 лет. Лишь недавно ее признали классикой и в испаноговорящем мире. «Сама» — роман о чиновнике испанской короны, который стремится вырваться из не отпускающего его парагвайского захолустья. Время действия «Самы» — 1790-е, период вице-королевства Рио-де-ла-Плата. «Страстный поклонник Достоевского, Ди Бенедетто питает страсть к изображению крайностей — помешательства, бреда, дикой злобы, — но без риторического накала, свойственного XIX веку», — пишет Канкелл. Ди Бенедетто смешивает экзистенциалистскую тоску и ярость героя (Канкелл утверждает, что дон Диего де Сама донельзя убедителен, хотя временами его попросту ненавидишь) с описаниями колониальной экзотики: креольские слова, малознакомые южноамериканские реалии. Судьба Ди Бенедетто, который также провел большую часть жизни в провинции, вдалеке от Буэнос-Айреса, чем-то похожа на судьбу его героя. Канкел пересказывает его биографию и отмечает, как занятия журналистикой сказались на стиле его прозы: «Авторы, писавшие на испанском, от Гонгоры до наших дней, зачастую тяготели к вычурной риторике и витиеватой грамматике, но Ди Бенедетто, газетчик, предпочитает рубленые телеграфные предложения, которые подходят для разных регистров — лирического, объективистского, просторечного, философского. От книги к книги его язык делается все проще и проще, но не производит впечатления речи крутого парня, который себе на уме… Напротив: не имея прибежища в риторике, рассказчики Ди Бенедетто без сожаления выставлены один на один с событиями, о которых они повествуют».

Кутзее в The New York Review of Books называет Ди Бенедетто «великим писателем, которого мы должны знать». Как и Канкела, его занимает яркость выведенного в романе героя: «Он… автор самого себя — в двойном значении: во-первых, все, что мы о нем узнаем, исходит из его собственных уст — в том числе и такие неприятные определения, как „фанфарон” и „истребитель собак”. Во-вторых, его повседневные действия диктуются его бессознательным — или, по меньшей мере, его внутренним „я”, над которым он даже не пытается взять верх. Его нарциссическое самолюбование — это, в том числе, удовольствие от того, что он сам не знает, что выкинет в следующую минуту; таким образом, он может свободно изобретать сам себя». Отметая сопоставления Ди Бенедетто с Камю, Кутзее сравнивает его с Борхесом, которым младший писатель восхищался и с которым спорил. Именно Борхес убедил Ди Бенедетто, чей герой (как и он сам) стремится к «европейским идеалам», в респектабельности фантазии и фантастики. За этими категориями скрывается еще одно схожее слово — фантасмагория, — связывающее Ди Бенедетто с Кафкой, писателем, повлиявшим на него больше всего. «Неповторимый ужас кафкианского ночного кошмара, по словам Борхеса, в том, что мы знаем (в некотором значении слова „знать”), что происходящее нереально, но, будучи захвачены галлюцинаторным процессом, мы не в силах из него вырваться. В конце второй части Сама, герой своего рода исторической фантазии, решает, что пережитая им галлюцинация ничего для него не значит, ибо нереальна. Предубеждение в пользу реального по-прежнему мешает ему познать самого себя».

Читайте также

«Я бы сравнил Достоевского с семьей Ланнистеров, а Толстого — с Баратеонами»
Художник и писатель Павел Пепперштейн о сказках, «Эммануэли» и чтении как трипе
5 сентября
Контекст
От танков к «Литпамятникам»
Издательская биография Юрия Михайлова, главного редактора «Ладомира»
16 января
Контекст
Винни-Пух от Западного до Восточного полюса
Самая полная история плюшевого медведя глазами лингвиста-коллекционера
26 октября
Контекст