Мишель Фуко и литература

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Давно замечено, что между философией и литературой существует тесная связь. Взаимное тяготение этих двух явлений человеческой мысли особенно наглядно проявляется в культуре Франции. При этом взаимодействие философии и литературы происходит в разных направлениях: многие писатели не только знакомы с философскими системами прошлого и настоящего, но включают в свои произведения философскую рефлексию, рассматривают литературу как возможность преподнести этический урок читателям, выразить свои размышления по поводу тех или иных философских идей; философы, со своей стороны, осмысляя собственно философские проблемы, черпают в литературных произведениях материал для размышлений над коренными вопросами бытия.

Мишель Фуко закономерно включается в ряд тех, для кого именно такая связь философии и литературы органична и необходима. Это отчетливо проявилось в 1950–1960-е годы, когда Фуко, по словам критика Жака Лорана, «питался литературой». В 1950 году он увлеченно читал Сен-Жон Перса, в 1951-м — Франца Кафку, с 1953 года обратился к Жоржу Батаю и Мишелю Бланшо, к, быть может, самому значительному представителю «нового романа» Алену Роб-Грийе, в 1957 году открыл для себя до того мало известного поэта и драматурга Реймона Русселя, которому позже посвятил монографию, в 1959-м в Кракове и Гданьске прочел лекции о Гийоме Аполлинере (хотя в его текстах нет отсылок к этому автору), в этом же году преподавал французскую литературу в Гамбургском университете. В 1962 году Фуко написал введение к изданию «Диалогов» Жан-Жака Руссо. С 1963 года он с интересом читал авторов журнала «Тель Кель», писал о творчестве Пьера Клоссовски, в 1968-м перечитывал Сэмюэля Беккета… Если некоторые произведения, с которыми он был знаком, не проявились ярко в его писаниях (например, стихи Рене Шара), то к разговору о других он прибегал постоянно в процессе осмысления проблем дискурса — таковы, например, Реймон Руссель или маркиз де Сад.

Прежде всего Фуко интересовался теми писателями ХХ столетия, чьи произведения связаны с модернизмом, фиксируют трансгрессию, растворение субъекта, размывают границы языка, находятся на стыке художественной литературы и философии. Он пишет о предшественниках сюрреализма, «литературе зла» и театре абсурда. Однако у него есть и наблюдения над более привычными для традиционной истории литературы писателями XVII–XIX вв. В книге «Слова и вещи» (1966) Фуко обращался к роману Сервантеса «Дон Кихот», который воспринимал не просто как роман., а как культурное событие, знаменующее разрыв между эпохой Ренессанса и Новым временем, а главного героя романа оценивал как «щепетильного паломника», живущего еще в эпистеме Ренессанса. В «Истории безумия в классическую эпоху» (1961) он подробно анализировал «Племянника Рамо» Дидро, обдумывая сложную природу и функцию безумия. Как пример «литературы безумия» Фуко рассматривал и поэзию Гёльдерлина, а в статье «Отцовское нет», вышедшей в журнале «Критик» в 1962 году, писал о «мерцающем отсутствии богов» в стихотворениях немецкого поэта. В 1964 году он опубликовал послесловие к немецкому изданию романа Гюстава Флобера «Искушение святого Антония», видя во Флобере одного из первых литераторов, которые больше не стремятся подражать реальности, а сосредотачиваются на самом языке. В журнальной статье 1966 года (вошедшей в сборник работ Фуко «Сказанное и написанное», опубликованный в 1994-м) он предложил оригинальный анализ творчества Жюля Верна, остановившись на позиции нарратора и образах ученого в романах. Уже в XXI веке, после смерти философа, была обнаружена рукопись работы о Гомере, создававшаяся им в процессе подготовки книги «Археология знания». Рукопись была напечатана в журнале «Нувель ревю франсэз»* в 2016 году. В ней ученый обращался к проблеме «двойного рассказывания» как свойства всякого литературного нарратива: 

«Взятые как модели всех наших повествований, „Илиада“ и „Одиссея“ показывают нам, как рассказ, впервые появившийся, тут же дублируется, отбрасывает вокруг себя тени, похожие на него, вызывает аналогии и противоположности, порождает собственные копии, выходит наружу, чтобы ощутить, как вокруг изобретаются чудесные и величественные модели». 

Кроме того, Гомер был важен для Фуко-философа в аспекте анализа человеческого самоформирования. 

Особый интерес Фуко проявлял к литературе эпохи Просвещения, как и к этому историко-культурному периоду в целом. Не случайно его последней работой, написанной в год смерти (1984) было эссе «Что такое Просвещение?». Философ рассматривал это явление не как ушедшее в прошлое историческое движение, а как постоянную рефлексию общества над собственной эпохой, как непрерывный процесс критической работы мысли. Поэтому он не соглашался с характерным для современной ему критики «шантажом» Просвещения, то есть альтернативой либо полного приятия, либо отказа от просветительских идей. Еще в книге «История безумия в классическую эпоху» он обращался к анализу, быть может, наиболее сложного сочинения Дени Дидро — диалогу «Племянник Рамо». Он рассматривал этот диалог как жесткое противостояние собеседников — рационалиста философа и циника и безумца племянника Рамо. Стоя на позиции не-картезианства, ученый оценивал безумие персонажа как выражение его интеллектуального превосходства, как осознание противоречий мышления: 

«…Бред племянника Рамо — это не только трагическое противостояние потребности в иллюзии, взятое в модальности сновидения и предвосхищающее Фрейда и Ницше; одновременно это ироническое повторение мира, разрушительное воссоздание его на подмостках иллюзии». 

Постигнув глубину и сложность идей «самого диалектического мыслителя Просвещения», как называют Дидро современные ученые, Фуко одновременно демонстрировал рождение в конце XVIII века нового, автономного литературного языка.

Хотя биограф Фуко Дидье Эрибон утверждал, что в конце 1960-х годов у философа «на смену литературному пришло политическое видение мира», надо признать, вслед за современным культурологом и историком литературы Саймоном Дюрингом, что связь между Фуко и литературой не ограничивается явными и ранними исследованиями, но проходит через весь его интеллектуальный путь, хотя и менее очевидным образом. Занявшись с 1970-х годов проблемами власти, насилия, связи этики и политики, он не утратил интерес к литературе.

Достаточно очевидно, что Фуко в первую очередь не мыслил философской рефлексии без обращения к литературному материалу. Демонстрируя своеобразие литературного дискурса, ученый одновременно рассматривал этот дискурс не изолированно, а в контексте других дискурсивных практик.

Однако иногда он прямо соприкасался с литературоведческими проблемами. Его интересовал онтологический статус языка и литературы, проблема границ литературы и ее отличия от других типов дискурса — научного, юридического, медицинского; он предлагал свою трактовку понятия «текст», понимал его как пространство пересечения языка, власти и культуры, говорил об исторической изменчивости литературного канона. Многие из его наблюдений и выводов органически вошли в современную теоретическую базу литературоведения. Так, в своей знаменитой лекции «Что такое автор?», прочитанной 22 февраля 1969 года в Коллеж де Франс, а затем изложенной в книге «Археология знания», вышедшей в том же году, Фуко обращается к концепции Ролана Барта о «смерти автора», выраженной в эссе 1967 года. Если Барт, отказываясь от биографического подхода, объявляет независимость текста от личности его создателя, утверждает, что писатель лишь скриптор, а смысл произведения рождается каждый раз заново в процессе чтения, то Фуко уточняет, что если автор — не биологический и эмпирический человек, то все же литературный текст неотделим от авторской функции. Размышляя о функциях высказывания, он замечает: 

«По-видимому, свойством литературы является то, что автор в ней отсутствует, прячется, передает свои полномочия или разделяется…» —

и тут же уточняет: 

«но из этой диссоциации не следовало бы делать обобщающего вывода о том, что субъект высказывания — по своей природе, статусу, функции, тождественности — во всем отличен от автора формулировки». 

Философ понимал автора как дискурсивную функцию, формирующую тексты и их интерпретацию.

Значение работ Фуко для современной теории и истории литературы состоит даже не столько в содержащихся в них отдельных оригинальных наблюдениях над произведениями XVII–XX веков, сколько в изменении общего подхода к теории и истории литературы, в предложенном новом взгляде на литературу в целом. Не случайно поэтому идеи Фуко стали фундаментом для развития методологий литературного анализа в постструктуралистской, гендерной критике, в школе «нового историзма» и в некоторых других литературно-критических направлениях.