Миры Нила Стивенсона

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Автор благодарит переводчицу романов Стивенсона Екатерину Михайловну Доброхотову-Майкову за множество ценных замечаний и добрые советы

The Big U, 1984
На русский не переводился

Дебют двадцатипятилетнего автора. Трехсотстраничная сатира на положение дел в стивенсовской alma mater, Бостонском университете, со слоганом «Низшая форма высшего образования» на обложке. Campus novel — сочинение об увлекательной жизни студентов и преподавателей в замкнутом мирке большого университета. Сам Стивенсон считает свой дебют не заслуживающим особого внимания, но, когда в начале двухтысячных цена за подержанные первые издания стала исчисляться сотнями долларов, он дал добро на переиздание, отметив, что хуже, чем чтение этой книги, может быть только переплачивание за возможность прочитать ее.

«Зодиак: экотриллер» / Zodiac, 1988
Перевод Анны Комаринец, 2007

Это не нон-фикшн про знаменитого маньяка, а весьма лихое повествование о природозащитниках Бостонского залива. Здесь появляется тот архетип стивенсоновского героя (да и злодея тоже), который без особых изменений пройдет через все его книги. Также мы уясним способ подачи Стивенсоном информации — в виде слегка шутливых, сжатых, но переполненных научными фактами лекций, которые, не давая читателю времени на рассудительное усвоение, молниеносно перерастают в экшн-сцены погонь и схваток. Архетип нашего героя — покладистый и смекалистый Фигаро компьютерной эры, готовый пострадать за идею, главное, чтобы идея была классная и нешуточно наукоемкая. «Зодиак» лучше читать после «Криптономикона», тогда станет более понятна и близка повествовательная манера Стивенсона, зачастую пользующегося довольно сложными методами для красивого решения простых литературных задач. 

Образ протагониста «Зодиака» Сенгеймона Тейлора вдохновлен реальным человеком, химиком-энвайронменталистом Марко Кэлтофином, известным бостонским ученым и защитником окружающей среды. Так начинается у Нила Стивенсона славная история реальных прототипов — селебрити научно-политического мира, вдохновляющих писателя на создание как положительных, так и отрицательных героев.

«Лавина» / Snow Crash, 1992
Перевод Анны Комаринец, 2003

Номинированная на пятнадцать международных премий в области фантастики и удостоившаяся семи из них, «Лавина» — это начало легенды о восхождении простого парня-программиста с парой романов за плечами к статусу всемирно известного писателя. Это посткиберпанк, в том же примерно смысле, в каком ответственные лица называют Томаса Пинчона «прародителем» киберпанка. Во-первых, сам Брюс Стерлинг, классик киберпанка, писал, что Стивенсон вырос отнюдь не на безрыбье, где создатели киберпанка буквально на ходу придумывали все сами, попадая пальцем в небо, а первым из них был реально подкован технологически и понимал принципы работы того, о чем пишет. «Лавина» хоронит весь классический киберпанк 70–80-х, выстраивая новую систему ценностей, эклектизируя жанр, беря первый разгон перед недостижимой вершиной «Криптономикона». «Лавина» как чертов диверсант выворачивает саму суть киберпанка, нарративно приближая ее к безбашенному технотриллеру, а в смысловом плане поднимая громоздкие и неудобные социальные, исторические, нейролингвистические темы, сюжетно восходя к шумерской мифологии, первым векам христианства и чуть ли не к «Хазарскому словарю» Павича. Становится даже неловко за некоторую отвлеченную, погруженную в слегка инфантильный футуризм наивность классиков киберпанка. «Лавина» потихонечку приводит жанр в состояние стопроцентной осознанности поставленных задач и возможных перспектив претворения этой киберпанк-технократии в жизнь. Во время чтения можно пальцы загибать, считая, сколько современных технологических реалий предсказал и предопределил Стивенсон в начале девяностых.

Основным трудом, вдохновившим Стивенсона на написание «Лавины», была книга американского психолога Джулиана Джейнса «Происхождение сознания в результате разрушения бикамерального разума» (1976). Джейнс определяет человеческое сознание скорее как то, что в философии и когнитивной этологии (науке, изучающей интеллект животных) называется метасознанием, то есть рассудочной деятельностью. Термин «метасознание» был введен американским психологом Джоном Флейвеллом в процессе описания «самосознания личности и рассмотрения собственных когнитивных процессов и стратегий» — это уникальная способность людей к саморефлексии, к способности не просто обдумывать и знать, а обдумывать то, КАК люди мыслят и ЧТО они знают. Джейнс же выдвигает теорию о том, что около трех тысяч лет назад древний человек не осознавал себя как личность и не использовал сознание в той мере, в какой пользуемся им мы в славные новые времена. Согласно его гипотезе бикамеральности (устоявшегося перевода этого термина нет, поэтому можно сказать и «двухкамерности», и «двухпалатности», и даже «двухполушарности»), до определенного исторического времени человек не имел сознания в понимании современного когнитивного метасознания, а разум его состоял из двух слабо связанных между собой частей (камер) — одна принимала решения, другая им следовала.

Ярким примером и доказательством своей теории Джейнс считает «Илиаду», герои которой ведут себя совершенно нетипично для современного человека: они не размышляют, не вспоминают, не рефлексируют, а все важные решения принимают посредством некоего «божественного голоса» в голове. Это означает, что у древнего «бикамерального» человека отсутствовало внутреннее ментальное пространство, где происходила бы саморефлексия, могло бы возникнуть сомнение, противоречие и несогласие. Он приписывал свой внутренний голос, отдающий ему необходимые команды, божеству либо правителю. Отчасти поэтому все древние цивилизации были иерархическими теократиями, схожими с колониями социальных насекомых. Разрушение бикамерального разума началось по Джейнсу около 1400 года до н. э., когда усложнение социальных реалий потребовало более гибкого и адаптивного сознания, способного к интроспекции и самоосознанию. Со временем появилась идея небес, куда удалились боги: люди перестали «слышать» их голоса и им понадобились «посредники» в разговоре с божествами — пророки и оракулы, — последние в своем роде индивиды, у которых еще сохранялась бикамеральность разума. Следует уточнить, что эта теория Джейнса является всего лишь гипотезой и до сих пор научно не доказана. Некоторое внимание теории бикамеральности уделяет и Станислав Лем в вышедшем в 1985 году романе «Мир на Земле», где главный герой Ийон Тихий подвергается каллотомии (хирургическому разделению полушарий мозга), в результате чего его сознание распадается на две самостоятельные части, и контакт со своим альтер эго, обитающим в правом полушарии, Ийон, контролирующий теперь только одно левое полушарие, может установить лишь с помощью языка жестов и азбуки Морзе.

Помимо этих дерзких теорий Стивенсон развивает в «Лавине» понятие киберпространства (напомним, на дворе 1992 год), впервые появившееся в повести Вернора Винджа «Истинные имена» (1981). Виндж без особого знания компьютерных технологий теоретически предсказал слияние компьютерных игр со всемирными коммуникационными системами; в этом его поддержал в послесловии к повести Марвин Мински — один из «отцов» так называемого искусственного интеллекта, основатель Лаборатории ИИ в Массачусетском технологическом институте (позже этот институт будет фигурировать в «Ртути» Стивенсона). А после и сам Уильям Гибсон в «Нейроманте» (1984) отвесил Винджу поклон. Собственно, термин «кибернетическое пространство» впервые появляется в рассказе Гибсона «Сожжение Хром» (1982), сам автор определяет его как «массовую осознанную галлюцинацию в компьютерной сети». Стивенсон в «Лавине» расширяет понятие «киберпространства», вводя в обиход термин metaverse, «метавселенная», общедоступное виртуальное пространство, отвечающее почти всем свойствам объективной реальности. У Нила метавселенная — это длиннющее застроенное по обеим сторонам зданиями шоссе шириной в сто метров, длиной 65 536 километров, куда пользователи попадают с помощью компьютерных терминалов и очков виртуальной реальности.

Слава «Лавины» была настолько велика, что в 1996 году по ней даже начали разрабатывать компьютерную игру, но до конца дело не довели. Идея об экранизации дальше разговоров и жонглирования правами между Amazon, HBO Max и Paramount пока не зашла.

«Алмазный век, или Букварь для благородных девиц» / The Diamond Age: or A Young Lady's Illustrated Primer, 1995
Перевод Екатерины Доброхотовой-Майковой, 2003

«Алмазный век» — веха в истории русского перевода. Впервые книгу Нила Стивенсона берет в руки Екатерина Доброхотова-Майкова. Действие в романе происходит спустя два поколения после «Лавины», Нил перебрасывает между романами мостик с помощью рассказов «Великий симолеонский капер» и «Извлечение из третьего и последнего тома “Племен Тихоокеанского побережья”». И тут мы с некоторым недоумением замечаем, что посткиберпанк в мире будущего долго не продержался. Его заменил высокоточный техногенный аналог викторианства, этакий изящный великобританский ретрофутуризм. А текст романа функционирует в странном для конца XX века жанре Bildungsroman — романа воспитания с естественными поправками на ехидные методы Стивенсона.

«Алмазный век» показывает мир будущего, исполненный нанотехнологий практически как в книге «Машины создания» (1986), написанной нанотехнологом Эриком Дрекслером с предисловием уже упомянутого Марвина Мински. Если Мински — «отец» искусственного интеллекта, то Дрекслера называют отцом нанотехнологий. Термин этот был введен профессором Токийского университета, физиком Норио Танигути в 1974 году, а Дрекслер попытался использовать нанотехнологии на практике — для создания высокоэффективных солнечных батарей и прочего. Кроме упоминания в «Алмазном веке» фамилия Дрекслера также фигурирует в НФ-романе Кена Маклеода «Поминки по Ньютону», где автор претворил в жизнь дрекслеровскую идею наноассемблера — гипотетической машины для создания и сборки конструкций из отдельных атомов или молекул. В «Машинах создания» Дрекслер описывает нанотехнологии, предвосхищенные физиком Ричардом Фейнманом аж в 1959 году. «Алмазный век» же являет нам мир победивших нанотехнологий, в котором свободно и почти повсеместно действующие наноассемблеры могут изготовить практически любую вещь. 

В диккенсовской повествовательной манере Стивенсон декларирует свое видение будущего, генерируя собственный жанр из детских сказок, теорий нанофизики и проблем перенаселения планеты, отказываясь от преемственности с прежней научной фантастикой, оперируя сугубо реальными научными и социологическими прогнозами — пишет ненаследственную, нефэндомную фантастику, замыкая все исключительно на себя. Многие до сих пор не могут простить ему такой дерзости.

«Криптономикон» / Cryptonomicon, 1999
Перевод Екатерины Доброхотовой-Майковой, 2004

Какими словами описать приключенческий, почти плутовской роман с эпиграфом из Алана Тьюринга (когда пытаешься начать читать «Криптономикон» на английском, первое, на чем ломаешься, — это именно эпиграф из Тьюринга) и начинающийся с самодельного авторского хокку

Визг шин. Завал вбок.
Срубили рощу бамбука —
Из нее — песнь войны.

«Криптономикон» — только косвенно роман о шифровальщиках и о науке криптографии, происходящий в двух временных пластах: во Второй мировой и в современности 1999 года. При этом не надо ждать, опираясь на досужие мнения и вымученные аннотации, что нам расскажут о некой таинственной ложе криптографов, которая издревле управляет миром, рассылая главам государств из своего недосягаемого футуристического киберлогова в глубинах Земли зашифрованные послания (неплохой сюжетец для секты бесноватых из «Маятника Фуко»). На самом деле «Криптономикон», как бы это прозаично ни звучало, — роман о людях, сугубо по-людски преодолевающих подкинутые жизнью препятствия, и фантастического там, как уже упоминалось выше, весьма мало. Однако это одна из самых увлекательных книг, что я читал в своей жизни.

По ходу «Криптономикона» Стивенсон намеренно искажает свое «повышение» по авторской романной лестнице. После довольно понятных и в основе своей однозначно фантастических двух предыдущих романов в «Криптономиконе» он городит нечто несусветное, некую максимально переусложненную конструкцию, где пугливый неподготовленный читатель может легко увязнуть и затеряться в водовороте имен, локаций, реалий и огромных научных выкладок со сложными формулами и графиками, посвященных — внезапно — ухаживанию за девушками. Но ближе к концу первой трети романа этот хаотический водоворот выстраивается перед читателем в строгий упорядоченный самовоспроизводящийся фрактал и читательское смятение потихоньку отступает.

В «Криптономиконе» на полную включается авторский мощный аппарат постиронии, слегка задействованный в прошлых книгах, перенятый Стивенсоном у Томаса Пинчона из его легендарного монструозного романа «Радуга тяготения» и прочих. Суть этой постиронии в том, что искренность в тексте становится трудноотличима от иронии, затем происходит едва уловимый переход от иронии к серьезности, что перерабатывает постиронию в вид «новой искренности». Что, в свою очередь, ближе к концу первой трети романа приводит в действие у читателя мощный механизм эмпатии к действующим героям, поначалу представлявшимся чуть ли не математическими функциями. Именно поэтому читатель иногда теряется, не понимая намерений автора. Что удивительно, после нескольких лет «Криптономикон» вовсе не воспринимается как громоздкий переусложненный роман, в памяти остаются не тайны криптографии и не события Второй мировой. Даже условные «исторические» персонажи отодвинуты автором на второй план (хотя с биографией Алана Тьюринга все же следует поверхностно ознакомиться отдельно), чтобы не слишком засвечивать жизни главных героев — обычных людей.

В ранних романах заметно, что Стивенсон намеренно сокращает экспозицию, урезает свои научные лекции, многого не объясняет и набрасывает некоторые сюжетные линии и события лишь парой штрихов. «Криптономикон» — первый из ряда «больших» романов Стивенсона, после которого он достиг высочайшего разряда литературного мастерства, перестал ограничивать себя какими бы то ни было рамками и стал развлекаться по-крупному.

Барочный цикл: «Ртуть» / Quicksilver, 2003; «Смешенье» / The Confusion, 2004; «Система мира» / The System of the World, 2004
Перевод Екатерины Доброхотовой-Майковой, 2007, 2008, 2011

У каждого века есть свой великий роман, одновременно являющийся opus magnum создавшего его автора. Естественно, что читатели, издатели, критики и СМИ выберут в этой категории несколько разные книги, но давайте попробуем на глаз прикинуть такую небольшую подборку:

XVII век — «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский». Сервантес — отец современного романа, в буквальном смысле создавший жанр, пересобрав по косточкам предшествовавшие ему образцы рыцарских романов, почти постмодерново, сатирически и трагически вывернув их, вдохнув в них новую настоящую, не сказочно-мифологическую жизнь.

XVIII век — вполне возможно, «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо». Дефо создал одну из первых в мире литературы сенсаций и бестселлеров, породив одновременно несколько жанров и создав мощнейший пласт возможных трактований для потомков.

XIX век — «Война и мир». Пожалуй, до сих пор один из самых великих как по масштабам действия, так и по затронутым проблемам образец романного мастерства. Толстой не стесняется своей гигантомании, осознает ее, холит и лелеет, без малейшего сомнения и сожаления переписывая начисто огромные негодные куски текста, добиваясь его идеального энциклопедического состояния.

XX век — несомненно, «Улисс», роман, низринувший литературу с помпезных высот удовольствия для избранных в болото простонародья, здоровой пошлости, низменной прекрасной похоти. Незабываемая катастрофа, безмерная по своей смелости и страшная по разрушительности.

XXI век… в Музее научной фантастики в Сиэтле, штат Вашингтон, находится один очень интересный экспонат: за стеклом в закрытой витрине лежит огромная исписанная стопка бумаги толщиной в семнадцать тысяч листов. Это манускрипт Барочного цикла, написанного Нилом Стивенсоном от руки перьевой ручкой. Огромный роман в трех томах по своей сложности, информативности и увлекательности — пока что суммарно лучшее из написанного Стивенсоном. Началась эта история еще в эпоху «Криптономикона», который Нил замышлял выполнить не в двух, а в трех временных пластах: добавить еще и приключения предков современных героев на рубеже XVII–XVIII веков, во времена расцвета гениев Ньютона, Лейбница и всех участников Лондонского королевского общества. Но тогда «Криптономикон» вышел бы чересчур уж сложной и неподъемной работой. Ха-ха, кто бы опасался. Сам Стивенсон говорит, что принял решение писать новый цикл перьевой ручкой на бумаге в надежде, что это заставит его хоть немного попридержать коней. Не вышло.

Центральной темой Барочного цикла является уход Европы от феодального права к более рациональным системам управления, экономики и социального развития. Трилогия вдохновлена книгой историка науки Джорджа Дайсона «Дарвин среди машин» (1997), а точнее одним утверждением оттуда. Дайсон именует Готфрида Лейбница основателем математической (либо символической) логики как универсального научного языка. В 1666 году Лейбниц рассмотрел этот вопрос в работе «Искусство комбинаторики», а позже, независимо от Ньютона, с которым долгое время находился в эпистолярной естественно-научной полемике, создал математический анализ да и, собственно, описал современную двоичную систему счисления, основанную на гексаграммах из китайской «Книги перемен». Плюс ко всему Лейбниц в 1673 году создал первый в мире механический арифмометр, задуманный с целью облегчить вычисления астроному Христиану Гюйгенсу. Этими подвигами Лейбниц и обратил на себя внимание Стивенсона, который присовокупил к нему Ньютона, бывшего в последние свои годы хранителем Тауэрского монетного двора, и поставил эту парочку в один символический ряд исторических фигур наравне с Аланом Тьюрингом из «Криптономикона». Собственно, что «Криптономикон», что Барочный цикл — это, по Стивенсону, книги «о деньгах и компьютерах».

Подробнее о Лондоне времен Ньютона и о документальных событиях, положенных в основу сюжета «Системы мира» Стивенсона, можно прочитать в книге Томаса Левенсона «Ньютон и фальшивомонетчик» (2009). Левенсон, преподаватель научной журналистики Массачусетского технологического института, повествует о том, как Ньютон сменил жизнь свободного кембриджского философа на должность хранителя лондонского Монетного двора, и о его реформах в чеканном деле, что косвенно даже повлияло на заключение мира с Людовиком XIV в 1697 году.

Мысль о компьютерах, да и о «машинах» вообще, которая дала название вдохновившей Стивенсона книге Дайсона, изначально появилась в одноименной статье Сэмюэля Батлера «Дарвин среди машин», опубликованной в Новой Зеландии в 1863 году. В статье поднимается вопрос о том, что машины сами по себе — это абсолютно новый вид так называемой механической жизни, который угрожает когда-нибудь отнять у людей право господства на Земле. Батлер поднимает первые вопросы технологической сингулярности — гипотетического момента, когда технический прогресс станет самовоспроизводящимся и недоступным пониманию и участию человека. Стивенсон, конечно, эти наивные опасения XIX века не разделяет.

Не стоит, однако, думать, что огромная Барочная трилогия посвящена лишь воспеванию Лейбница и причастных ученых. В «Ртути» мы станем свидетелями взросления гения Исаака Ньютона, понаблюдаем за осадой Вены турками в 1683 году. В «Смешенье» побываем в Индии и Японии. В «Системе мира» встретим Петра I, Людовика XIV и поприсутствуем при испытании первых паровых машин мистера Томаса Ньюкомена.

Все знают, что есть химия и алхимия, астрономия и астрология, история и лжеистория. Нужно быть готовым к тому, что романы Стивенсона — все-таки художественная проза, в которой немало неподтвержденных анекдотов и криптоистории. Но совсем уж откровенной альтернативной истории у Нила нет. Эльфы не влияли на мировую политику, гномы не ковали монеты, сильфиды не дарили людям идеи воздушных шаров и паровых машин. О причинах, косвенно повлиявших на создание Барочного цикла, рассуждал Джеймс Морроу, известный русскому читателю по посттеистическому роману «Единородная дочь». Морроу вспоминает, что редактор его романа «Последний охотник на ведьм» (2006), затрагивающего вопросы научного мировоззрения Ньютона, поведал ему пару слухов о других готовящихся к печати книгах, авторы которых тоже используют Ньютона и Франклина как художественных персонажей. Речь шла о Барочном цикле Стивенсона и о цикле Грегори Киза «Век безумия» (цикл Киза открылся в 1998 году романом «Пушка Ньютона»). Морроу говорит, что нечто витавшее в воздухе на рубеже XX–XXI веков заставило закоренелых фантастов обратиться к сугубо научным персонажам, исследовать и показать читателям корни возникновения научного, не религиозного взгляда на современный мир. Одной из причин этого Морроу называет феномен некоторых метафизических и эзотерических учений, в девяностых набравших особенно большие обороты, критикуя научный миропорядок и вываливая на книжные прилавки сотни книг по фэншую и самолечению. Ерундистика эта вызывала закономерную критику со стороны научных кругов, и в 1996 году профессор физики Нью-Йоркского университета Алан Сокал опубликовал сатирическую статью «Переступая границы: к вопросу о трансформативной герменевтике квантовой гравитации», в которой, обсуждая текущие проблемы математики и физики, в ироничном ключе перенес их следствия в сферу культуры, философии и политики. Статья, таким образом, нарочно представляла собой пародию на философские междисциплинарные исследования и была лишена какого-либо научного смысла. Однако журнал Social Text опубликовал ее, приняв за чистую монету, в спецвыпуске, посвященном научным войнам, как ответ на выступления отдельных ученых против постмодерна и релятивизма. Чуть позже Сокал раскрыл мистификацию, объяснив, что статья была «обильно приправлена полной чепухой» и опубликована лишь потому, что льстила «модным и прогрессивным» идеологическим предубеждениям редакторов журнала. В 1997 году Сокал на основе своей статьи-мистификации опубликовал совместно с физиком Жаном Брикманом книгу «Интеллектуальные уловки: критика современной философии постмодерна», в которой критиковалось некомпетентное и претенциозное употребление научных концепций и терминологии, а особенно идея о том, что современная наука есть не более чем «миф» или «социальная конструкция».

Так вот, прерогативой Стивенсона и по сей день, помимо сочинения историй, является популяризация среди населения науки как таковой, научных концепций, определивших ход развития современной цивилизации. Барочный цикл можно воспринимать как приключенческое, плутовское, историческое, авантюрное сочинение, но несомненно одно: сила заключенных в нем научных концепций; поиск истины в споре между двумя системами мироздания — Ньютона и Лейбница; прекрасно удавшаяся попытка дать во всей полноте картину Европы накануне отказа от религиозного миропонимания и обращения к разуму как к единственному критерию познания человека и общества, накануне перехода к эпохе Просвещения и начала практического использования достижений науки и экономики в интересах общественного развития — все это делает сочинение Стивенсона одним из главных в мировой литературе начала XXI века.

«Анафем» / Anathem, 2008
Перевод Екатерины Доброхотовой-Майковой, 2012

«Анафем» — платонический роман, то есть он основан на положениях платонизма: математические и геометрические сущности не принадлежат пространству — времени, а находятся на высшем уровне бытия в виде абстрактных (читай, идеальных) понятий. Тем не менее они могут быть восприняты в обычной трехмерной вселенной — не чувственно, но интеллектуально. Мы можем воспринять эти сущности и применить на практике. По Стивенсону, теорема Пифагора верна для всех вселенных и во все времена.

В «Анафеме» Стивенсон в каком-то смысле доводит до ума слабые шорохи криптоистории, витавшие в Барочном цикле, широким взмахом крыла переписывая всю историю философии и науки по-своему, присваивая все открытия, скажем так, совершенно другим людям, но делает все намеки и построения довольно прозрачными, будто рассказывая ребенку-читателю некую сказку с образовательными целями, главная задача которой — посадить в дитя зерно познания, а тот, вырастая, или все забудет, или сам во всем досконально разберется. Нить, связывающая «Анафем» и Барочный цикл, начинается с «Монадологии» Лейбница, а далее (в послесловии к «Анафему») Стивенсон вываливает на читателя всю повлиявшую на повествование когорту научных трудов. В первую очередь это сэр Роджер Пенроуз, английский физик, математик, доктор философии, автор многих книг, в том числе «Новый ум короля» (1989) и «Тени разума» (1994), отважный исследователь черных дыр и соавтор Стивена Хокинга. Как математик Пенроуз — убежденный платоник, благодаря ему Стивенсон понял, что написать роман о платонизме — это вообще-то нормально. В «Новом уме короля» Пенроуз излагает идею о том, что квантовая механика и коллапс волновой функции играют чуть ли не основную роль в понимании работы человеческого сознания и головного мозга. Теория до сих пор спорная, но что-то такое в ней есть, что некоторые другие физики предлагают в корне отличные от пенроузовского механизмы действия мозга, но также основанные на утверждении, что мозг — это своего рода квантовый компьютер.

В интереснейшей статье доцента, заведующей кафедрой философии Института философии и права СО РАН Марины Вольф «История философии как роман», опубликованной в антологии «Третьи Лемовские чтения» (2016), автор приводит «Анафем» к двум общим знаменателям, рассматривая его, с одной стороны, как историко-философский квест, с другой — как очередное высказывание в серии научно-фантастических работ о так называемом квантовом сознании, сопоставляя его как с уже солидной классикой — «Карантином» (1992) Грега Игана, так и с новейшими измышлениями на эту тему — «Эхопраксией» (2014) Питера Уоттса. В такой интерпретации отдельные эпизоды «Анафема» могут прояснить для читателя вопросы «Криптономикона» и Барочного цикла, на которые Стивенсон так и не дал прямого ответа. Квантовая тема бесконечно увлекательна, а статью Марины Вольф в формате pdf можно найти в репозитории Самарского университета.

«Вирус “Reamde”» / Reamde, 2011
Перевод Екатерины Доброхотовой-Майковой и В. Егорова, 2014

Вновь технотриллер, почти как и давнишний «Зодиак», Reamde показывает мир, в котором очутились спустя 10–12 лет люди, подобные героям современных глав «Криптономикона». Стивенсон вновь пишет про гиков и нердов, голдфарминг и MMORPG — то, к чему пришла криптоиндустрия в первом десятилетии XXI века. При этом Нилу естественным образом хочется отдохнуть после нескольких наполненных философскими идеями и научными изысканиями романов, и в Reamde он большей частью включает отвязный боевик, что твой Роберт Ладлэм или Том Клэнси.

Как бы там ни было, но читается роман на ура именно благодаря своему облегченному убранству, превращаясь в то, что модным, но подходящим к случаю словом называют page-turner. Это еще раз доказывает, что талантливый автор при желании может осилить любую, даже самую непрезентабельную, как это виделось в случае с технобоевиком, тему. Международное признание гения Стивенсона к 2011 году было таково, что перед выходом романа в переводе на русский в 2014 году я заключил уговор с товарищем, что если на отечественной обложке будет значиться издевательское и логично отвечающее оригинальному названию «Прочтмиеня», то мы выйдем с этими томами обнаженными на главные площади наших городов. Чуда не произошло, одна шестая суши обошлась кривоватым «Вирус “REAMDE”».

«Семиевие» / Seveneves, 2015
Перевод Павла Кодряного и Михаила Молчанова, 2017

Дождались. Научно-фантастический роман от Нила Стивенсона, почти без примесей (чуть-чуть постапокалипсиса). Основной интригой во время ожидания русскоязычного издания «Семиевия» было вовсе не то, как переводчики сохранят палиндром в заглавии, а справятся ли они без Екатерины Доброхотовой-Майковой с автором такого уровня и с техническими сложностями реалий «Семиевия». Справились. А Екатерина Михайловна стала литературным редактором перевода. Технологично-озорной, напичканный энциклопедической информацией и иронией стиль Стивенсона, отточенный в предыдущих романах, никуда не делся, лишь заколосился, дав обильные всходы в виде не просто отвлеченных фантастических идей, а описания технологий, которые в принципе возможны уже здесь и сейчас. В «Анафеме» подростки плавали в космосе чуть ли не с ведрами на головах. В «Семиевии» происходит почти то же самое, только приближеннее к реальности. Просто берешь изоленту, мультитул, штаны с начесом и топаешь на Байконур, а оттуда прямиком на орбиту. Стивенсон преподает первый и самый важный теоретический урок выживания в невесомости, а дальше, на практике, все зависит лишь от твоей ловкости, смекалки и силы. Все как всегда. Только теперь — на Международной космической станции на высоте трехсот километров.

В названии Нил недвусмысленно заигрывает еще с одним романным заглавием-палиндромом тех лет — это Maddaddam Маргарет Этвуд, финал трилогии, начатой романом «Орикс и Коростель». Не сказать чтобы «Беззумный Аддам» так уж откровенно разочаровал поклонников постапокалипсиса, впечатления он оставил скорее и безусловно положительные. Просто у Этвуд все главные, ключевые события апокалипсиса остались за кадром либо проигрываются постфактум в памяти героев. А тут тему конца света берется развивать Стивенсон и делает это в своем стиле, клинически подробно, дотошно, чуть ли не дословно пересказывая действие каждого героя: вот он в невесомости взял мультитул, что-то отвинтил, зажал шуруп в зубах, тут сзади прорывает какой-то шланг от того, что этажом выше кто-то чихнул и по инерции отлетел с неслабым импульсом в стену, поэтому герою с мультитулом приходится, ногой придерживая развинченный щиток, подруливать к шлангу и заматывать его изолентой.

Не будет спойлером процитировать самое первое предложение романа: «Луна взорвалась без предупреждения и без какой-либо видимой причины». Кто взорвал Луну? Зачем? Или она сама по себе так? Вопросы, безусловно, достойные обсуждения. О них кто-нибудь обязательно вспомнит и поговорит в ближайшие пять тысяч лет. На повестке дня другое: кажется, впервые Нил дает себе в романе возможность высказаться о современной политике и о методах управления и подчинения. В лучшие дни на МКС у него действует почти что принцип анархо-синдикализма. Все важные вопросы решают только те, кто работает. Почти, потому что МКС — это все-таки не завод и не фабрика, а довольно тесный космический корабль, и главным на нем все же должен быть капитан, определяющий наиболее безопасный курс. Главное, что у власти нет лоботрясов-управленцев, неспособных без помощи сходить в туалет в невесомости.

Чуть подробнее о событиях и концепции «Семиевия» — в радиоинтервью Нила Стивенсона из ttbook-подкаста за 2015 год (по ссылке — перевод эфира целиком livelib.ru/translations/post/17586): 

Когда мне было три года, я сидел на коврике перед большим черно-белым телевизором, наблюдая за проектом Gemini. К десяти годам выучил названия всех космических кораблей. В итоге я достаточно хорошо разбирался в этом материале. Затем жизнь свела меня с людьми, для которых это было реальной работой. В Сиэтле есть компания под названием Planetary Resources — это реально существующая астероидная горнодобывающая компания; и еще одна — Tethers Unlimited, — занимающаяся всеми видами инновационных космических технологий. Я познакомился с сотрудниками этих компаний, и они выразили готовность помочь мне с конкретизацией некоторых деталей сценария.

Несут ли писатели-фантасты ответственность за наши мечты о будущем, за забвение, которое поглотило крупные проекты?
Вне всякого сомнения. В конце концов, мы придумываем что-то, описываем это в надежде, что образы будут достаточно убедительными. Мы слышали о множестве примеров того, как какого-то молодого ученого, инженера или даже целую компанию увлекала одна из историй, вдохновляла на то, чтобы воплотить ее в реальность. Так что если писатели-фантасты не приносят никакой пользы, только развлекают, то зачем они вообще?

«Взлет и падение ДОДО» / The Rise and Fall of D.O.D.O., 2017
Перевод Екатерины Доброхотовой-Майковой, 2018

D.O.D.O. расшифровывается как «Департамент особых диахронных операций». Роман написан в соавторстве с прекрасной Николь Галланд, известной несколькими историческими романами, два из которых переведены на русский: «Трон императора. История Четвертого крестового похода» — понятно, о пути Крестового похода из Венеции и взятии Константинополя и «Месть розы» про веселые реалии XIII века. «ДОДО» — роман о путешествиях во времени и практических основах магии. Многие прочитавшие отмечают его сходство с творчеством любительницы путешествий во времени Конни Уиллис (на русском выходили ее романы «Книга Страшного суда» и «Не считая собаки», а также сборник «Вихри мраморной арки»). Екатерина Доброхотова-Майкова упоминает, что «ДОДО» некоторым показался похожим на «Понедельник начинается в субботу», и в этом сравнении что-то есть: истории объединяет строгое научное объяснение магии и безбашенная сатира на учрежденческую бюрократию.

Николь Галланд уже без помощи Стивенсона написала сиквел «ДОДО», Master of the Revels, опубликованный в 2021 году, а сейчас ходят слухи о готовящейся третьей книге цикла.

«Падение, или Додж в Аду» / Fall; or, Dodge in Hell, 2019
Перевод Екатерины Доброхотовой-Майковой, 2020

Роман «Падение» до выхода преподносился как высокотехнологичный пересказ «Потерянного рая» Мильтона с присутствием героев из Reamde. В некоторых источниках фигурировал под рабочим названием A.N.U.B.I.S. В первом русском издании «Падение» разбито на два тома, поэтому может возникнуть некоторая путаница с тем, что первым томом там якобы является Reamde. Нет, и в первом русском издании, и во втором однотомном, вышедшем в 2024-м, роман «Вирус “Reamde”» отсутствует.

«Падение» обращается к модной теме трансгуманизма и цифрового сознания. Стивенсон отмечает, что роман многим обязан «Структуре реальности» (1997) Дэвида Дойча — одной из самых доходчивых научно-популярных книг о началах квантовой механики и ее причастности к пониманию природы реальности. Дойч — один из пионеров в области квантовых вычислений и пропагандист эвереттовской многомировой интерпретации квантовой механики: в 1957 году двадцатисемилетний Хью Эверетт при защите своей диссертации в Принстонском университете предложил интерпретацию квантовой механики, которая предполагает существование в некотором смысле «параллельных вселенных», в каждой из которых действуют одни и те же законы физики и которым свойственны одни и те же мировые постоянные, но которые находятся в различных состояниях. В 2011-м Дойч развил идеи «Структуры реальности» во второй книге «Начало бесконечности».

«Падение», хочется верить, самая неправдоподобная версия будущего по Стивенсону. Роман больше похож на упражнения, которые понравятся только совсем уж упертым фанатам автора и любителям подискутировать о путях трансгуманизма. Обычные же читатели массово отмечают, что если «земная» часть романа еще более-менее увлекательна, то условная фэнтези-часть довольно уныла и напоминает скорее набор квестов из классической RPG. Что же произошло? В замечательном ролике «Нил Стивенсон пьет пивко» автор объясняет нам, что «Падение» скорее басня, полная авторских допущений, не уводящая в тонкости виртуальной реальности и нейронных сетей. Панорама техно-будущего ко второй половине романа сужается до фэнтези с ветхозаветными мотивами. Стивенсону было интересно оглянуться назад и пересмотреть мифологию и легенды о сотворении упорядоченного мира из хаоса.

«Синдром отката» / Termination Shock, 2021
Перевод Наталии Холмогоровой, 2023

Наверное, самая фанатоориентированная книга Стивенсона. В широком смысле — роман про ближайшие перспективы глобального потепления. В целом с наскока читать Termination Shock (это оригинальное название) без опыта чтения и принятия структуры повествования «Криптономикона», Reamde, «Семиевия» — занятие, наверное, бесполезное. Это не сложный текст, просто это чистый дистиллированный Нил Стивенсон — как диалоги о рыбалке, только диалоги о глобальном потеплении. Почитатели пера мастера получат все сполна: первые десять страниц подробнейшего описания посадки скоростного суперджета, затем двадцать страниц лекции о распространении диких свиней в штате Техас. На странице 206 появится крылатая ракета Фау-1, также известная как «нацистская перделка», к странице 260 начнутся еще некоторые ностальгичные для помнящих «Радугу тяготения» отсылки. Во второй половине романа теория утихает и начинается предапокалиптический техноэкшн, сдобренный вайбами «Криптономикона», а действие в целом напоминает бондовские «Казино “Рояль”» или «Квант милосердия»: эффектные метания героев по всему земному шару с провоцированием разной степени тяжести техногенных катастроф в формате IMAX.

«Полостан» / Polostan, 2024
Выход русского перевода ожидается летом 2026 года

Первый том трилогии Bomb Light. «Полостан» — историческое полотно о политических интригах и международном шпионаже, предшествовавших началу атомного века. Главная героиня — американка, выросшая в постреволюционном Ленинграде и названная отцом-ленинистом Авророй. На этот раз принципиально никакой фантастики — чистый научпоп в исторических декорациях с большой долей приключений. Мы побываем в США на строительстве моста Золотые Ворота и в советском Магнитогорске 1934 года, в Петрограде и в Сиэтле начала двадцатых, в Чикаго на Всемирной выставке «Столетие прогресса» в 1933 году. Из интригующего: подробное описание запуска стратостата, теория и практика конного поло и давно знакомое и уже слегка позабытое чувство того, как Нил Стивенсон разминает свои мускулы исторического беллетриста спустя целых двадцать лет после «Системы мира». Интересно осознавать, как впервые после «Анафема» Стивенсон сосредотачивается всего лишь на одном главном герое, той самой Авроре, убирая долю калейдоскопичности, столь привычную в его книгах. По итогу «Полостан» оказывается скорее масштабным прологом к грандиозной эпопее типа Барочного цикла.

Второй том эпопеи, названный D: Heavy Water, выходит на английском в октябре 2026 года. Речь в нем, судя по аннотации, пойдет о попытках установления контроля над источником дейтерия, той самой «тяжелой воды» из заглавия. Читатели побывают в Лондоне, Барселоне времен Гражданской войны, в Норвегии, а главным героем станет британский журналист, несколько раз мелькнувший на страницах «Полостана».

*** 

Мы с переменным успехом рассмотрели все романы Нила Стивенсона. Это — загибайте пальцы — киберпанк, антиутопия, шифротриллер, громадный исторический цикл, квазирелигиозная утопия, технобоевик, НФ-апокалипсис, роман о путешествиях во времени, квазимифологическое фэнтези, климатологическая антиутопия и шпионский эпик о начале XX века.

Много лет назад я почти наобум взял в руки отливающий бледно-фиолетовым светом том совершенно незнакомого мне автора с названием «Криптономикон» и пропал в системе мира, созданной Нилом Стивенсоном. В системе его нехудожественного подхода к художественной литературе. Плавать в океанах его книг иногда тяжеловато, но выныривать не хочется. Слишком плоскими и антинаучными кажутся другие фантастические миры: ни тебе подробного описания схемы и принципа действия ядерного двигателя на воздушно-паровой тяге, ни лекции про особенности гео- и гелиоцентрических орбит на пять страниц мелким шрифтом. Кажется, больше всего Стивенсон любит расписывать в послесловиях, где и откуда из реальной жизни, общаясь с сотрудниками технологических институтов и конструкторских бюро, он взял такую-то идею или уже реально существующий и действующий гаджет. Воистину, к текстам Стивенсона более всего подходит определение «наукоемкая фантастика», выводящая знамена жанра на новые высоты, максимально приближенная к реальному технооптимистичному положению дел.