Между плачем и хохотом

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Шарлотта. Ужасно поют эти люди... фуй! Как шакалы.
А. П. Чехов. Вишневый сад

Константин Вагинов, когда лечился в 1932 году в санатории в Абхазии, писал Н. К. Чуковскому: «Я много лежу, хожу в соседнее селение, пью молодое вино (очень редко) <...>. Иногда мерзну, иногда греюсь на солнце. Ночью слушаю пение шакалов, поют они, мне кажется, приятно».

Но кажется, что Вагинов — единственный из русских писателей, кто оценивает пение шакалов положительно. При этом не сказать, чтобы он был немузыкален, — напротив, его романы наполнены пассажами, говорящими о высоком уровне музыкальной культуры автора, взять хоть брошенную вскользь фразу «Люлли был поваренком у кавалера де Гиз», предваряющую небезынтересный анализ общих свойств музыки французского композитора Люлли, или фрагмент о сиренообразном звучании струн рояля, когда исполнитель играет одной рукой на струнах под декой, как на арфе. Почти с той же тщательностью, с которой проанализирована в «Бамбочаде» музыка Люлли, рассматривается там же и почти сразу вслед за Люлли и музыка шакальих хоров. Вагинов, будучи склонным к нюансированию эстетом, специально подчеркивает, что сложная и богатая полифония присуща именно шакалам Абхазии, те же животные в Дагестане и Грузии не делают ничего подобного, а вот именно в Абхазской глубинке можно послушать настоящий концерт: «Старые шакалы начинают свою дикую мелодию басистым притяжным воем; им вторят разноголосые пискливые молодые шакалы. Характер музыки разнообразится остальными шакалами, которые, передразнивая собак, поддерживают хор». От себя добавим, что иной раз, слушая лягушачий хор на соседнем пруду, ощущаешь себя почти что в опере Гарнье. Жабы, возбужденные весной, выдают квартеты, восходящие по сложности созвучий к некоторым любимым местам из «Дона Джованни».

Пение шакалов становится главной темой одного из стихотворений Николая Заболоцкого, написанного в 1950-е, когда для него закончился период преследований и лагерей, и он мог, подобно Данте, сказать «и здесь мы вышли вновь узреть светила», с ужасом озираясь на лежащие позади круги гулаговского ада, в которых остались его друзья «в широких шляпах, длинных пиджаках, с тетрадями своих стихотворений». В это время Заболоцкий много отдыхал и работал на юге — в Грузии, в Крыму. К этому периоду его творчества и относится это стихотворение, в котором с обычной для позднего Заболоцкого небоязнью показаться банальным и редкой силой воссоздается южная ночь. В стихотворении противопоставляется светлый санаторий с высокими колоннами и мелькающие вокруг по холмам зелеными точками глаз шакалы. Трусливые и неопасные для отдыхающих в санатории советских граждан шакалы по ночам отчаянно и самозабвенно воют, подняв к небу морды:

И вот уже плачем и визгом
Наполнен небесный зенит.
Луна перламутровым диском
Испуганно в чащу глядит.

И видит: теснясь друг за другом
И мордочки к небу задрав,
Шакалы сидят полукругом
За темными листьями трав.

О чем они воют и плачут?
Кого проклиная, вопят?
Под ними у моря маячит
Колонн ослепительный ряд.

Там мир золотого сиянья,
Там жизнь, непонятная им...
Не эти ли светлые зданья
Клянут они воплем своим?

Читая эти строки, почему-то невозможно отделаться от ощущения, что Заболоцкий намекает на эмигрантов, которые, покинув родину, чернят в западной прессе советский строй. Стихи написаны в 1954 году. Прошла вторая волна эмиграции, но и представители первой были еще не так уж стары. Существовали ли уже в ту пору знаменитые в более поздние годы западные радиоголоса? Слушал ли их кто-то в СССР в 1954 году, сразу после смерти Сталина? Сложно сказать, но образная система стихотворения почти силой подталкивает нас к этой идее.

У Заболоцкого мы находим, пожалуй, самое подробное и поэтичное описание шакальего пения, описание в котором вместе с неприязненным отношением к нему слит скрытый вопрос: почему оно так тревожит душу, что скрывает оно? Для чего оно дано человеческому слуху?

В предшествующей же литературной традиции пение шакалов заслужило репутацию чего-то гадкого, отвратительного на звук. Или как минимум неприятно-тревожного.

У Лермонтова в «Мцыри» скорее нейтральное, но послужившее затем источником литературного штампа:

Порой в ущелии шакал
Кричал и плакал, как дитя.

Плач от Лермонтова попадает к Толстому, безусловно с пением шакалов знакомому не понаслышке: «Солдаты затихли. Только слышно было, как ветер шевелил высоко над головами макушки дерев. Вдруг из-за этого неперестающего тихого шелеста послышался вой, визг, плач, хохот шакалов» (Хаджи-Мурат).

И наконец у Булгакова в «Роковых яйцах» рупор «хохочет и плачет, как шакал».

Кавказских шакалов упоминает и Пушкин, в первой главе «Путешествия в Арзрум», описывая один из ночных переходов: «выли шакалы, звери в той стороне обыкновенные». Музыкальные достоинства воя он не комментирует, замечая впоследствии лишь то, что блохи, жившие в диване в выделенной ему для ночлега комнате, были и свирепей, и опасней шакалов.

Чуть в другом аспекте, не связанном с музыкой, шакалья тематика возникает в «Пиковой даме». Михаил Безродный, рассуждая в своем комментарии к этому произведению о значении фамилии Чекалинского (хозяин казино, где проигрывается Германн), сопоставляет ее с кавказским словом, обозначающим именно шакала: «чекалка». И этот скрытый смысл фамилии, по мнению комментатора, дополнительно проявляется в сравнении Германна с тигром — перед визитом к графине, Германн «трепетал как тигр, ожидая назначенного времени». Противопоставление же Германна-тигра и Чекалинского-шакала, по мнению Безродного, не является случайным, а заложено в произведение на символическом уровне. И здесь в качестве претекста, возможно бывшего источником пушкинской мысли, Безродный называет книгу о. Иакинфа [Н. А. Бичурина] «Описание Чжуньгарии и Восточного Туркистана», вышедшую в Петербурге в 1829 г. Там об отношениях тигров и шакалов говорится так: «в которых горах водятся чекалки, оттуда и тигры удаляются».

Отец Иакинф (Бичурин) был главой забытой на время наполеоновских войн в Китае русской миссии и первым русским ученым-синологом. Оставшись без финансирования, монахи голодали, пили, сходили с ума, продавали церковное имущество и дарили пекинским блудницам предметы церковного обихода (например, орарь, который одаренная им девица использовала в качестве пояса). Отец Иакинф, хотя и не был примером моральной стойкости, отнюдь с блудницами не баловался, но ходил по Пекину с учителем-китайцем, показывал пальцем на предмет, выучивал его название, просил записать иероглиф. Дело было в том, что, как обнаружил Бичурин, в русской миссии не только не знали китайского языка, но и книг нужных не имели. Изучали более простые монгольский и маньчжурский под видом китайского. Отец Иакинф взялся за дело с рвением настоящего гения-первооткрывателя. Но и о нравственности по мере сил не забывал: попавший к блуднице и использовавшийся ею, видимо, в качестве пояса Венеры, орарь он выкупил и сжег, не допуская святотатства. Бичурин за тринадцать лет, проведенных в Китае, успешно изучил язык, создал словарь, перевел множество китайских трактатов, вез из Пекина шестипудовую библиотеку на караване верблюдов, а по возвращении в Петербург был пожизненно сослан на Валаам — в вину ему церковный суд вменил больший интерес и большее рвение к науке, чем к вере и проповеди, а также некоторые иные нарушения, как-то ношение драгоценного камня из митры на китайской шапочке и тому подобные шалости. Хлопотами членов румянцевского кружка, осознавших значение его личности, через три года был освобожден из ссылки. Вернувшись в Петербург, отец Иакинф издавал свои сочинения и вращался в светских салонах, в том числе общался и с Пушкиным, дарил ему свои книги. «Описание Восточного Туркестана» было издано в 1829 году и вполне могло быть прочитано Пушкиным. Это компиляция из переводов старинных китайских землеописательных трактатов с добавлением собственных сведений, написанная восхитительным изысканным и причудливым языком, напоминающим язык сочинений Гань Бао и Пу Сун Лина. Таким образом, при всей неожиданности предположения Безродного на первый взгляд отнюдь нельзя исключить, что символическое противостояние тигра-Германна и шакала-Чекалинского могло быть сознательно введено Пушкиным, тем более что в своем комментарии Безродный на других примерах вполне убедительно показывает высокую степень символической пронизанности пушкинского текста в целом. Если это так, то символизм пушкинского текста здесь восхищает своим, прямо скажем, тигриным изяществом: Германн, перед тем как поехать в игорный дом, ходит в нетерпении, как тигр (ходяй аки лев рыкающий, иский кого пожрати), но на пути к реализации своей мечты его ждет встреча с шакалом — Чекалинским, который похищает его добычу в последний момент.

Шакал и действительно заслужил неприятную репутацию, стал символом определенных человеческих качеств, характеризуемых негативно. Но любители природы говорят о том, что это животное умное, хитрое, к тому же еще обладающее и «моральными» достоинствами: шакалы, мол, образуют пары на всю жизнь, являя один из примеров свойственной животным моногамии, и проявляют недюжинный ум в стратегии охоты и т. д. Об особенной и успешной стратегии охоты пишет в упомянутом сочинении и Бичурин, отмечая, что чекалки идут цепью и нападают группой, тут уж «никакому зверю не спастись», откуда и замечание о том, что даже тигры избегают шакалов.

В целом можно заметить, что, возможно, кажущееся нам моралью, есть не что иное, как биологическая предопределенность? Условно, есть люди, которые, как шакалы или лебеди, образуют пары на всю жизнь, а есть те, которые, как медведи, поматросил и бросил, — спасибо за то, что медвежат на обед не сожрал. А есть как птички-крапивники, которые на пять семей живут и поют весело целый день, задравши хвост. Животный мир поражает нас не только разнообразием нравов, но и способностью отражать мир человеческих качеств, подобно огромному зеркалу. Мы все о двух руках и двух ногах, но и физически, и интеллектуально дистанции между двумя особями нашего вида возможны не меньшие, чем между муравьем и львом, бактерией и слоном. Этот вот парадокс всегда был источником вдохновения поэтов, и целый почтенный жанр басни работал над этим. Почтенный жанр, корифей которого Сумароков и его ученик Хвостов были весьма значимы для поэтики Заболоцкого, вдохновлявшегося смешной наивностью и добродушной грубостью полузабытых в Серебряном веке поэтов.