Маленький мальчик должен умереть

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Уверен, вы помните стихи про то, как маленький мальчик нашел пулемет, маленький мальчик по стройке гулял, дети в подвале играли в гестапо — продолжения всплывут в памяти вернее таблицы умножения. Их называют «чернушками», «садистскими стишками», для краткости я буду называть их СС. Обычно они посвящены тому, что маленький мальчик (гораздо реже — девочка) попадает в ситуации радикального насилия со стороны взрослых или же, наоборот, дети с экстремальной жестокостью со взрослыми расправляются. Таким образом СС разрушают пасторальный миф детства, где «дети — цветы жизни», но «взрослых надо бояться и уважать». Безусловно, эти фреймы, то есть системы правил и разрешений, испытывают колоссальное напряжение, пытаясь удерживать клокочущие потенциалы наслаждения садизмом и желания утолить жажду созерцания смерти и делать вид, что ничего такого нет. 

Чтобы хотя бы частично снять это вытесненное напряжение, не превращая реальное в тотальную бойню, и существуют СС, где можно это потенциальное насилие и любопытство увидеть, принять, разделить, пережить — и безопасно выйти обратно. В этом смысле можно сказать, что маленький мальчик умирает как невинность читателя. Простая форма и структура позволяют без труда даже младшему школьнику запомнить короткое стихотворение (благо этому обучают уже с детского сада), воспроизводить его с выражением (тоже спасибо образованию) и модифицировать либо создавать новое. Так за несколько десятилетий между 1970-ми и 2000-ми сформировался определенный канон СС — около сотни текстов, прочно вплетенных в общественное бессознательное. 

В этих стишках отпечатаны культурные коды эпох, они хранятся и воспроизводятся в них. Пожалуй, самым ярким будет война, ее эхо в виде оружия: «Маленький мальчик нашел пулемет, / больше в деревне никто не живет» — а нашел он его в военных фильмах, рассказах очевидцев. Любопытно, что насилие детей над взрослыми в СС реализуется только в поле войны, точнее игры в войну: «Дети в подвале играли в гестапо, / зверски замучен сантехник Потапов». Тут действует два уровня снятия запретной агрессии: во-первых, война как поле легитимизации насилия, на войне можно убивать, даже необходимо; во-вторых, даже внутри художественного текста это не дети пытают взрослого в подвале, это их игровая роль злодеев. То есть даже внутри игры насилие присваивается через образ врага: комсомольцы не пытают. 

«Маленький мальчик нашел ананас, / им оказался немецкий фугас» — здесь война терпеливо дремлет, всегда готовая вернуться и взорваться, разбуженная детским желанием. Кроме Великой Отечественной в СС встречается и образ холодной войны и ядерной угрозы, очевидно впитанной из теленовостей и их обсуждения взрослыми.«Маленький мальчик нашел „Першинг-2“, / красную кнопку нажал у крыла / долго китайцы понять не могли, / что за грибок показался вдали» — здесь буквально заложен сюжет из напряжения холодной войны середины 80-х. О ракетах «Першинг-2» много говорили взрослые: здесь не место для подробного пересказа, но отмечу только, что в 1983-м жители СССР ощущали себя на грани ядерной войны и это напряжение нашло разрядку в СС. 

Это вообще очень характерно для СС — реализовать неопределенное напряжение опасности. Взрослые говорят: не играй на стройке, это опасно! Но чем именно? Наше мышление не терпит неопределенности и старается абстрактное конкретизировать в образах. «Маленький мальчик по стройке гулял…» — продолжений у этого сюжета множество: он попадает в бетономешалку, под башенный кран, в бочку с бензином и так далее. Опасности подстерегают маленького мальчика не только на стройке, но и дома: холодильник, духовка, лифт, розетка — желание сделать опасность конкретной, дать ей случиться (а что именно случится, если сунуть пальцы в розетку?) вызывает сильный терапевтический эффект. Из этого следует и необычный педагогический эффект: конкретная, наглядная опасность для жизни выглядит гораздо убедительнее и эмоциональнее, чем сухое «там опасно», «не влезай, убьет!». И желательно узнать это не на своем опыте: в СС реальное воплощается не только во взаимной агрессии и насилии, но и в тотальной опасности. Через это компенсируется система взрослых запретов ребенку, который пытается их осмыслить и интегрировать. Едва ли дети, наслушавшись СС, стали более осторожными в играх на стройке, но в определенном смысле они, вольно или невольно, заботились друг о друге. 

Но будет неверно считать СС чисто терапевтическим ритуалом — значительная его ценность заключается в безопасном наслаждении сценами жестокости, свободной от мотивов. Однако и здесь действует ряд регуляторов, защищающих сознательную психику от обнаружения в ней наслаждения насилием и смертью. Во-первых, это комическое — запретное снимается через смех. Структурно СС напоминает частушку или анекдот, где первая половина — завязка: маленький мальчик что-то делает, что-то находит (тоже конкретизация «не трогай!»), а вторая половина переворачивает этот обычно бытовой, опознаваемый зачин в экстремальную форму убийства или смерти. 

«Маленький мальчик на стройке гулял, / Башенный кран рядом груз подымал» — типичная ситуация на стройке.

«Тяжесть не выдержал старенький трос» — напряжение.

«Мальчик ушами к сандалям прирос» — смерть. 

Отмечу: смерть почти всегда дается в СС через деталь — зубы нашли, жопу, сандали, кучку пепла, октябрятский значок и так далее. Такое смещение предлагает опознать факт смерти комичным, где мертвое деформированное тело ребенка изымается из эмоционального воображения, замещаясь несложным аналитическим ребусом. Мастерство СС заключается в способе зашифровать форму смерти максимально далеко от прямого говорения. 

Вторая защитная функция СС — синтагматический разрыв монтажа.

«„Дерни колечко!“ — ей папа сказал. / Долго над полем бантик летал» — здесь между последними строками происходит монтажная склейка, в кинематографе это называют эффектом Кулешова: глаза мужчины / миска супа → мужчина голоден. Здесь папа говорит: «Дерни колечко гранаты» / бантик летит над полем → граната взрывается у девочки в руке: взрывная волна превращает ее одежду и плоть в брызги и куски, бросает бантик в небо. Но все это выносится в умолчание между кадрами-строками. Само наслаждение СС помещается в связи между строками. 

Но в большом количестве случаев эта опасность сознательно вызывается взрослыми: сторож поджигает бензин, стреляет из ружья и так далее. СС сочиняют дети: тогда почему и для чего они изображают взрослых садистами? 

Для ответа перейдем от текста к контексту СС. 

Бытование СС происходило — с развитием цифровых медиа эта форма отмерла — двумя довольно различными способами. Первый я назову Событием — то есть прямой устной передачей, а второй — Меткой, то есть нанесением в общественных (школьный туалет, парты) и пограничных (гаражи, стройка) пространствах.

Событие СС — это коммуникация детей младшей-средней школы: один рассказывает (Р), другой слушает (С). Вытесненное рассказывают в вытесненном, ничейном месте: на перемене возле курилки, в пороховом дыму сигарет старших; в туалете, в коридоре, озираясь, — общее здесь темпоральное напряжение пространства: время перемены коротко, в туалет может зайти учитель, старшие в курилке могут подцепить ради смеха, в этом поле внимание напряжено, и концовка СС дает психологическую разрядку. Также напряжение звенит во фрейме рассказывания. Р обязан вовлечь С в историю, подать ее смешной, сыграть ее, наслаждаясь властью речи от лица карающего Сверх-Эго — маленький мальчик нарушил запрет и понес наказание: его смертью можно наслаждаться без стыда. Позиция Р в Событии — отеческая, взрослая позиция к С, который подставляется в пустую переменную маленького мальчика. 

Напряжение С — запомнить текст, контекст (где рассказывать) и актерский отыгрыш (как рассказывать), выдержать это как испытание, не сказать «фу», не сбежать, принять СС. Пережить Событие маленьким мальчиком и умереть, не умирая. С учится быть наказанным и умирать, чтобы затем самому наказывать и убивать. Таким образом получается произвести невозможное наслаждение: и дать голос вытесненному бессознательному соблазну говорить о жестокости и смерти — и наслаждаться наказанием этого соблазна. 

Меткой СС бытует иначе: она присваивает, портит лиминальные, ничейные пространства — подъезды, гаражи, туалеты, стройки, парты, — разделяя поверхности с другими Метками. Так дети формируют свою медиасреду, опознавание и нанесение Меток включает их в периферийный фрейм другой, не-взрослой реальности. Здесь чтение СС — это не отыгрыш ролей, это соединение реального места опасности с воображаемым: стройка, туалет. Метки терпеливо ждут, когда новый маленький мальчик придет прочитать их и умереть.