Глеб Горышин, автор рассказов и небольших повестей, пришел в литературу в начале 1960-х годов и у современников пользовался немалой популярностью. Однако сегодня, когда со дня рождения писателя прошло ровно 90 лет, его произведения оказались забыты настолько, что их трудно найти даже в интернете. Между тем проза Горышина способна постоять за себя и в наше время, о чем вы узнаете, прочитав второй материал Романа Сенчина из его цикла статей о писателях советской эпохи, заслуживающих внимания.

Дмитрий Быков в одной из своих статей (а может, и не в одной) говорит о двух оттепелях — первой, начавшейся вскоре после смерти Сталина и окончившейся в 1958-м, и второй — 1960-х. По-моему, эта теория справедлива. И вот что интересно: именно первая оттепель дала русской (советской) культуре тех, кого в декабре 1960-го критик Станислав Рассадин назовет шестидесятниками. Сами 1960-е почти никого не дали. Вернее, таланты-то были, а ворота уже прикрыты, небольшое пространство оказалось заполненным: план по свободомыслящей молодежи выполнен. Остальные — драматурги и прозаики Петрушевская, Вампилов, поэты Бродский, Губанов, Высоцкий, Чухонцев, прозаики Маканин, Довлатов, да и многие другие долгое время должны были ждать своей очереди, удовлетворяясь редкими публикациями. Не желающих удовлетворяться манила или эмиграция, или сам- и тамиздат, места не столь отдаленные.

Исключения, конечно, были, но тенденция сохранялась до самых 2000-х. И наша литература потеряла несколько поколений писателей — до читателя доходили голоса не поколений, а пробившихся одиночек.

Глебу Горышину в этом плане повезло. И с годом рождения (1931), и с выбранной профессией журналиста, и с тем, что из журналиста он очень быстро вырос в писателя — в мартовском номере журнала «Нева» за 1957 год вышел его дебютный рассказ «Лучший лоцман», а на следующий год и книга, вызвавшая отклики.

После окончания в 1954-м Ленинградского университета Горышин уехал на алтайскую целину, стал работать в газете. Писал статьи и репортажи, находил, может, поначалу и подсознательно, сюжеты будущих повестей и рассказов.

С Алтаем Горышин будет связан бо́льшую часть жизни. Здесь во время одной из командировок он познакомится с Шукшиным, и тот предложит ему сняться в эпизоде фильма «Живет такой парень». Эпизод крошечный, но колоритный: главный герой Пашка Колокольников в исполнении Леонида Куравлева пытается познакомиться с молодой женщиной, выбивающей матрас. И тут в калитке появляется здоровенный, высоченный мужчина. Это и есть Горышин 1963 года, уже автор нескольких книг. Впрочем, и у Шукшина только что вышел сборник рассказов «Сельские жители».

На съемках фильма «Живет такой парень», 1962. Фото: goryshin.spb.ru
 

Позже, наряду с Василием Беловым, Горышин станет самым близким Шукшину человеком в писательскому цеху. (С Астафьевым и его вологодским окружением Василий Макарович познакомится в 1973-м, во время съемок «Калины красной», личное знакомство Шукшина и Распутина для меня под вопросом.) Сохранилась переписка двух писателей, и в ней — шукшинское признание: «Люблю твою честную прозу».

Горышин писал в основном рассказы и небольшие повести. Как показывает история, произведения этих форм недолговечны. Русскому читателю запоминаются романы, широкие литературные полотна. Авторов рассказов, писавших во второй половине прошлого века, кого бы часто переиздавали, кого бы действительно помнили, можно пересчитать по пальцам.

А впрочем, и этого не получается. Рассказчик Шукшин, наверное, не был бы так популярен без Шукшина-режиссера и актера, Солженицын хоть и ассоциируется с «Одним днем Ивана Денисовича» (большим, но все же действительно рассказом), «Матрениным двором», но, как знать, помнили и читали бы его сейчас, продолжи он писать только рассказы и повести. Несколько великолепных рассказов Валентина Распутина заслонены его крупными повестями, а рассказы Олега Куваева — романами «Территория» и «Правила бегства»; у Виктора Астафьева почти все рассказы собраны в цельные повествования — «Последний поклон», «Царь-рыба».

Глеб Горышин (справа) с Валентином Распутиным, 1995. Фото: goryshin.spb.ru
 

После публикации моего прошлого очерка о Виле Липатове, некоторые читатели упрекнули меня в том, что я даже не упомянул о его замечательных рассказах. Да, виноват. Но очерк небезразмерен — я выбрал разговор в основном о крупных вещах Липатова.

Стоит назвать Василя Быкова, писавшего на стыке рассказа и повести, Юрия Казакова, которого, к сожалению, издают и читают все меньше и меньше. Помнят, но вряд ли читают рассказы 1950—1970-х Юрия Нагибина. Что говорить о наследии Евгения Носова, Сергея Никитина, Сергея Антонова, Георгия Семенова, Виктора Потанина, Ивана Уханова... В числе если не забытых, то полузабытых или забываемых рассказчиков и Глеб Горышин, писатель большой художественной силы.

Он если не родоначальник, то уж точно один из первых, кто ввел в послевоенную русскую литературу городского жителя, крепкого, смелого парня, отправляющегося осваивать пространства страны. Многие герои первых его сборников очень напоминают самого автора. И внешне, и по возрасту, и по роду занятий. Написаны, как правило, от первого лица. Горышин отправился на Алтай как журналист, но после перепробовал множество профессий, изъездил всю Сибирь (и не только). Он, видимо, был буквально одержим охотой к перемене мест. Такими и создал многих своих героев.

Наверное, программным, или типическим, можно назвать его рассказ «Дамба», вошедший в дебютную книгу «Хлеб и соль» 1958 года. Приведу из него несколько обширных цитат, а зачем — читателю станет ясно позднее (цитаты взяты из этой книги, так как позже автор вносил в рассказ исправления).

Главный герой, молодой журналист, живет в поселке Заречье напротив Бийска. Моста еще нет, люди переходят реку по временной дамбе. Близится весна, герою, парню в расцвете сил, хочется влюбиться.

«Я ходил по бийским улицам, по заводам и учреждениям, выполнял свои дела и каждую минуту готов был влюбиться. Я был совершенно к этому готов.

И возможности для этого были. Как пестрые птахи, стрекотали на новых кирпичных стенах ленинградские девчонки, приехавшие в Бийск на стройку. Неразличимо завлекательны были официантки в ресторане „Бия”, куда я ходил обедать. Любовь должна была состояться вот-вот.

Однажды я встретил на улице Таню».

Она тоже, судя по всему, готова влюбиться.

«Таня смотрела на меня близко и влажно, глаза ее начинали косить, сползались вместе. Я знал, что так бывает от любви. От любви ко мне. Я не мог ошибиться».

Герой приводит ее к берегу Бии и показывает на свое Заречье.

«— Танюшка, — говорил я, — что же нам делать? Ведь взорвут дамбу, и я останусь там, в Заречье. Как же я там буду? Танюшка, вон видишь изба? Она маленькая. Но нам хватит. Ведь хватит? Вот бы нам ее. Пока пройдет лед. Я бы ловил рыбу, а ты бы варила уху. Танюшка, это была бы хорошая жизнь. А? Как ты думаешь?

— Слишком хорошая, — сказала она».

Романтика, рай в шалаше... Но в жизни у Тани оказывается маленький сын.

«Сереже было полтора года. Он все смотрел на меня и ни разу не улыбнулся. Мои ухищрения понравиться Сереже были жалки. Он отверг их. В комнате едко пахло пеленками.

Когда мы целовались с Таней, Сережа начинал беспокоиться. Ему явно не нравилось это дело. Он полз по дивану и норовил сесть между нами. Таня хватала его, прижимала к себе и целовала отрывисто и хищно.

— Сержик, я тебя люблю, — говорила она ему исступленно и смотрела на него потерянными глазами и отсаживала его подальше от нас.

Мы снова целовались, потому что я не знал, что говорить. Сережа снова полз к нам поближе.

Я встал, подошел к форточке и долго там стоял.

— Скоро я уложу его спать, — сказала Таня. Сказала откровенно и, мне показалось, зло.

Я вернулся на диван, и Таня рассказала немного о своем муже. Он работал инженером на стройке, год назад попал под машину, умер и теперь смотрел на нас со стены спокойно и отрешенно. И я тоже вдруг стал спокойный.

— Он был хороший, — сказала Таня. — Он ко мне так относился... просто... не знаю...

— Ну что ж, — сказал я, — опять замуж выйдешь.

— Да... какие там мужья... — сказала с тоской так, что я вдруг ощутил свою щенячью молодость, нельзя мне было вмешиваться в эту жизнь, что совершалась рядом со мной, в жизнь чужой мне женщины, Тани.

На стройке кончался день. Уже кто-то распахнул окно, и к нему приникла радиола, и привычно вступила в свои права „Муча”. Воздух розовел. Голоса перемешались. Ленинградские девчонки в лыжных штанах, в беленых известью ватниках и кокетливых косынках пробежали мимо окна. С достоинством прошли парни в одинаковых, воробьиного цвета кепочках. Тонко гукнул паровозик, привезший с четвертого участка три вагона девчонок и парней.

Я оглянулся. Комната мне показалась темной. Таня по-прежнему сидела на диване. Сережа тоже. Я почувствовал вдруг, что все зря.

„Придумал, опять придумал. Ничего нет. Ничего не может быть”, — сказал я себе.

Мягко гомонила за окном стройка. Мне очень завелось туда. Но уйти теперь было нельзя. Я сидел и ждал. И Таня тоже ждала. И оба мы знали, чего ждем, и знали все друг о друге. И нельзя уже стало ничего говорить, потому что все бы было не то.

А рядом, за форточкой, совершалась иная, моя прежняя легкая жизнь. До чего она была молодая, та жизнь. Зачем я ее бросил? Зачем? Если бы мне опять туда, чтобы просто идти и смотреть на небеса. Далеко ухнул взрыв. Рвали лед на Бии.

— Пойду, пожалуй, — обрадовался я. — А то дамбу взорвут, ночевать негде будет.

— Вы можете ночевать здесь, — сказала Таня с отвращением.

Я стал надевать пальто. Теперь я уже не мог остаться. Не надо ей было ничего говорить».

В своей избушке в Заречье, герой пишет до утра статью или очерк — «работает», но желание «любить» не проходит:

«— Дурак, — говорил я себе. — Дурак!

Утром, едва встав, я помчался к дамбе. Я не видел ни неба, ни солнечного дня, занимавшегося над Бией. Я видел только два женских глаза. Они косили, сползались вместе от любви ко мне. Я мог их потерять.

Дамбу уже взорвали в трех местах. Милиционеры, отбившие натиски зареченцев, которым, как и мне, была необходима дамба, теперь отдыхали душой. Воронки были наполнены белым ледяным крошевом. Каждый кусок льда в воронках шевелился сам по себе, ерзал и шуршал. Я потрогал крошево подошвой своего сапога.

Я сам отдал себя в руки милиционерам, которые ждали меня на берегу».

Кое-как уговорив лодочника переплыть реку по шуге, герой добирается до Таниного дома.

«...У Тани сидел мой знакомый крановщик со стройки. Я писал о нем очерк и снимал его для газеты. Сережа сидел на кровати и серьезно смотрел на него.

— Пришел интервью брать? — сказал мне крановщик без заметного дружелюбия.

— Да, — сказал я, — пришел брать. — И сделал глазами быстрый выпад, чтобы поймать врасплох Танины глаза: что там в них. Нет, не вышло. Ее глаза ушли в сторону от меня. И все время они уходили.

Мое довольство собой и своей жизнью обращались понемногу в неподвижную ярость.

„Зачем, — твердил я про себя, — зачем мне все это?”

Крановщик был спокоен.

— Ну, — сказал он мне, — все пишешь? — Он взял со стола бутылку с пивом, подцепил двумя пальцами железную пробочку и сколупнул ее на сторону.

— Пойдем, — сказал я Тане, — погуляем.

— В кино поехали, — сказала она и посмотрела одинаково на меня и на крановщика. Я не мог этого вынести. Сказал: „Сейчас приду” и пошел вон из комнаты, старательно ставя ноги. Таня вышла за мной на лестницу.

— Пойдем, — сказал я ей. — Пойдем. Ну, пойдем.

— Ты хороший парень, — сказала Таня. — Только какой-то ты... Все работают, а ты чего-то ходишь, пишешь... Он за меня, знаешь, душу отдаст.

Я медленно пошел по лестнице, потом по улице. Все казалось, что сейчас меня догонят и позовут обратно. Но никто меня не позвал. Я вышел на берег и стал смотреть. Что-то показалось на Бии знакомое-знакомое. Показалось и унеслось прочь. Уплыла дамба. Я не устоял и побежал за ней следом, да скоро бросил. Наплывали всё новые, незнакомые мне льдины. Все они торопились в новые, незнаемые места.

Припомнился мне парень-перевозчик. Как он сказал: „По Бии не поплаваешь — жизни не узнаешь”. Эти слова все отдавались в голове: „Жизни не узнаешь, жизни не узнаешь...”

Почему я остался опять один? Почему не подружился с Сережей, серьезным мальчиком? Почему отступил перед крановщиком? Почему я испугался своей любви? Ведь она могла быть. Могла...

А теперь ее нет.

— Жизни не узнаешь, — сказал я громко.— Не узнаешь жизни. — Захотелось побежать и что-то вернуть. Но было поздно бежать и некуда.

Я стоял и смотрел. Рядом со мной стояли сосны и тоже смотрели. Ветки на них шевелились, на ветках шевелились иглы. Каждая игла норовила поглубже воткнуться в теплую синь. Каждая игла топорщилась, наливалась веселой зеленой решимостью: жить!»

Глеб Горышин на Алтае, 1956. Фото: goryshin.spb.ru
 

Я привел такие обширные цитаты для того, чтобы, с одной стороны, показать язык Глеба Горышина, внешне простой, но с массой оттенков, намеков, невысказанного в лоб, а с другой, чтобы, не пересказывая, передать вот эту характерную для него ноту: да, хочется любви, хочется семейного уюта, но свобода важнее. Ведь женщина, ребенок, хозяйство, это якорь, а то и камень на шее. «Жизни не узнаешь» можно трактовать по-разному. В том-то и секрет настоящей прозы. «Жизни не узнаешь», если будешь бросаться такими Танями или соединишься с одной из таких. Неслучайно герой, мечтая о жизни (вдвоем) в избушке, о рыбалке, сказал: «Она маленькая. Но нам хватит. Ведь хватит? Вот бы нам ее. Пока пройдет лед». Здесь ключевое слово «пока». А что там будет дальше? Вернутся в Бийск вместе? Герой уедет дальше по своим журналистским делам?.. Позже, в переиздании, Горышин усилил эту ноту временности: «Вот бы нам в ней пожить. Пока пройдет лед».

В рассказе важен и крановщик, которого обнаруживает герой дома у Тани. Она уверена, что этот крановщик за нее «душу отдаст». Может быть.

Но в основном герои Горышина не знают, кому отдать душу. Их распирает от собственной силы, сознания свободы. В то же время они тяготятся ею. Они работают на износ, но и это не помогает остепениться, успокоиться, бросить якорь.

Один из самых страшных его рассказов — «Просека» (1961). Главный герой по прозвищу Толя большой — настоящий богатырь. Это трудяга, это очень сильная личность. Но ему полшага до того, чтобы превратиться в зверя. Да и работа у Толи большого хуже звериной — он вырубает родную тайгу под ложе Братского водохранилища.

Горышин написал много. Писал разно. Вот несколько названий того, что прочесть, по-моему, нужно обязательно: «Тихие воды», «Запонь», «Ударение на первом слоге», «Ванька Авдюшкин», «Снег в октябре», «Сад», «Весенняя охота на боровую дичь»...

Собрания сочинений у Горышина, кажется, нет, в интернете многого не найдешь. Последняя прижизненная книга прозы вышла, если не ошибаюсь, за девять лет до его смерти, в 1989 году. Потом были только журнальные и газетные публикации, сборники стихотворений, изданные за свой счет или с помощью друзей.

Последние годы жизни он провел в родном Ленинграде, ставшем Санкт-Петербургом, в поселке писателей Комарово и вепской деревеньке Нюрговичи (в той ее части, что называется Гора) в Тихвинском районе Ленинградской области. Об этой деревеньке, ныне обезлюдевшей, и ее окрестностях — последнее его произведение и первый роман, «роман с местностью», «Слово Лешему», изданный посмертно и мало кем замеченный в эпоху постмодернизма, иронии, стеба.

Глеб Горышин (справа) в Санкт-Петербурге, 1997. Фото: goryshin.spb.ru
 

В очерке 1984 года «Возвращаясь к напечатанному» Глеб Горышин заметил:

«Многим авторам, особенно молодым, кажется, что с помощью иронической прозы можно кратчайшим путем пройти в литературные дамки: сначала ироническая проза, а там, глядишь, и гротеск, и фантасмагория, и кто-то по небу полетел, как у Гарсиа Маркеса... Стоит только возвыситься над реализмом ползучим, вознестись в сферу чистой иронии — и в дамках, можно усваивать повадки мэтра...»

Сам Горышин давно уже не в дамках. Реализм по-прежнему не в чести у большинства читателей. Но я надеюсь, что есть немало и тех, кто любит его честную прозу. Или вдруг откроет для себя благодаря этому очерку.

От редакции: когда этот материал уже был полностью готов к публикации, пришло известие, что санкт-петербургское издательство «Росток» к 90-летию Глеба Горышина выпустило сборник прозы и стихов, написанных им в последние годы жизни (1990–1998).

Читайте также

И это все о нем: за что советские читатели любили Виля Липатова
Роман Сенчин — о книгах и судьбе «деревенщика-производственника» 1970-х годов
18 февраля
Контекст