Игра иллюзий вместо бога

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Пьер Бурдье. Поле литературы / Пер. с франц. М. Гронаса // Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики / Пер. с франц. под ред. Н. А. Шматко. СПб.: Алетейя, 2005. С. 365–472

Жизель Сапиро. Французское поле литературы: Структура, динамика и формы политизации / Пер. с франц. В. Н. Клейман // Журнал социологии и социальной антропологии. 2004. Т. 7. № 5. С. 126–143

Зачем нужны литература и искусство? Для чего общество продолжает тысячелетиями поддерживать такие откровенно непрактичные явления? Какова выгода заниматься литературой — да и есть ли в этих занятиях какая бы то ни было выгода вообще? А может, ну ее, литературу эту?..

На последний вопрос Пьер Бурдье ответил бы однозначно: нет. Литература — это такое же социальное пространство, как и любое другое; она по-своему не меньше важна для общества, чем, допустим, экономика (и даже представляет собой «экономику наоборот»). Так решило само общество — сделав ее отдельным полем, определив для нее особую, довольно специфичную «выгоду» и сформировав внутри поля литературы целую сложную сеть практик и институтов. Эта сеть неоднородна, дробится на отдельные локальные сегменты — субполя, — между которыми может не быть почти ничего общего. И тем не менее люди почему-то отождествляют весь этот рыхлый комплекс крайне разнородных практик с определенным единым социальным пространством — с литературой. Причем они это делают и тогда, когда яростно отрицают саму принадлежность к литературе того или иного текста, автора, жанра или целого субполя.

Но, хорошо, в этих мыслях еще пока ничего особо нового нет, кроме разве что указания на то, что «выгода» (ее Бурдье предпочитает обозначать латинским словом illusio) здесь какая-то особая. Однако эта нетипичная выгода представляет собой, на мой взгляд, краеугольный камень всей концепции, и, чтобы понять ее смысл, как и логику метода Бурдье в целом, нужно сначала подняться на более высокий уровень абстракции и оценить его общие теоретические принципы.

При чтении статьи «Поле литературы» — которая по объему и по уровню концептуальных обобщений тянет скорее на мини-монографию — в какой-то момент может сложиться ощущение, что перед нами реинкарнация структурализма. Отчасти это действительно так: Бурдье опирается на логику Соссюра (и Дюркгейма, на кого и классические структуралисты во многом ориентировались) и описывает внутреннее устройство социальных полей по хорошо узнаваемым принципам. Участники полей (отдельные люди, группы, организации, социальные институты) — это не свободные деятели, акторы, а зависимые агенты; более того, главными конструктивными элементами оказываются даже не они, а система социальных связей между ними. Здесь легко узнать соссюровскую семиотику: хотя знаковые системы состоят из знаков, но ни один знак сам по себе не самоценен — в одиночку он даже смыслом не обладает и перестает быть знаком. Значение знака возникает в отношении между ним и каким-то другим знаком, с которым он сопоставляется и которому противопоставляется. (Например, у слова «все» не было бы никакого смыслового наполнения, если бы ему не было противопоставлено слово «ничто», — а смысл обоих этих слов возникает не обособленно, а только в акте их сопоставления, противопоставления и объединения в единую бинарную связку. Гегель жив.) Знаковую систему тоже создают именно отношения между элементами — и если хотя бы одно отношение изменится/исчезнет/добавится, то перестроится вся структура. Аналогично конструируется и поле у Бурдье, только вместо семиотики отношения в его теории представляют собой систему социальных практик, взаимодействий, а главное — правил, законов, запретов, обычаев, норм и ценностей (Дюркгейм бы сказал — социальных фактов), по логике которых функционирует то или иное поле.

Эти практики, взаимодействия, правила, законы и ценности работают как внутри каждого поля, так и между полями, тем более что поля тоже различаются между собой по степени влиятельности. Некоторые стремятся изолироваться и замкнуться, другие же активно вторгаются в соседние поля — разумеется, в первую очередь это поля политики и экономики. При чтении и этой, и других работ Бурдье может даже сложиться впечатление, что они доминируют над всеми остальными — именно они диктуют остальным, как тем жить. Но это не совсем так.

Над ними всеми находится поле власти — именно оно задает общую логику всех полей, определяет, как будет происходить борьба и конкуренция в каждом из них, и вообще обуславливает то, что в социальных полях происходит ожесточенная борьба, а не тихое мирное сосуществование. Поле власти не стоит путать, например, с полем политики — хотя тут даже сам Бурдье непоследователен и время от времени их смешивает. И тем не менее политика — это одна из сфер общества, в то время как поле власти — это вообще не сфера, а свод тех самых правил, обычаев, законов и ценностей. По сути, это такой метаязык, поле второго порядка, надстройка над всеми остальными — правила игры, по которым играют агенты каждого отдельного социального поля и всех полей в целом.

Здесь ощущается влияние Фуко, хотя из анализа власти Бурдье делает несколько иные выводы. Игра в полях первого порядка идет не ради власти как таковой, а во имя illusio — в ней заключается конечная цель игры (к этому я вернусь подробнее чуть дальше). Зато обладание властью или борьба за нее мотивируют агентов вообще вступать в поле и включаться в игру. Просто политика и экономика лучше многих других умеют добиваться власти, оказывающей влияние далеко за их пределами, — видимо, поэтому эти два поля и становятся у Бурдье такими доминирующими. Но не они создают власть — скорее, наоборот, власть создает их. И формирует структуру всего общества.

Однако Бурдье — лишь отчасти структуралист. Агенты у него — не просто пешки, которых двигает по полю Общество во имя Власти, две чуть ли не божественные (ну или дьявольские) сущности. Агенты, конечно, зависимы от поля, но лишь до определенной степени. Во многом их стратегии поведения и способы представлять себя перед другими агентами — это результат их собственного выбора. Другое дело — насколько такой выбор свободен; к этому вопросу я обращусь чуть ниже.

Однако почти любой агент все-таки обладает неким индивидуальным набором возможностей и сценариев — у кого-то более широким и разнообразным, у кого-то менее удачным — в зависимости от выбора стратегии и наличия капитала. Борьба за власть в каждом из полей тоже сильно увязана с этими двумя понятиями — более того, именно конкурентная борьба между агентами за монополию на капитал приводит к захвату власти, создавая динамику поля.

Термин «капитал», очевидно марксистский, Бурдье понимает не только в экономическом смысле. В его теории существует много разных видов капитала — помимо финансового, это и социальный (т. е. родственные связи, полезные знакомства, принадлежность к элите и т. д.), культурный (причем как институциональный и материальный — высокие посты в полях культуры, дипломы, награды и премии, публикации, владение произведениями искусства, — так и нематериальный: уровень образования, приобретенные навыки и компетенции, развитое эстетическое чувство), символический (имидж, канонизация, известность, авторитет), политический, научный, моральный капитал и др. Некоторые из них ценятся по преимуществу в «своем» поле — скажем, религиозный капитал во многих современных секуляризованных обществах вряд ли поможет преуспеть в литературе, политике или юриспруденции (знакомый священник со связями может помочь — но тогда это уже не религиозный капитал, а социальный). Другие влияют на большинство полей. Однако все-таки у каждого поля есть свой специфичный вид капитала — и агенты, борющиеся за него, проявляют больше активности и свободы, чем могла бы предположить жесткая структуралистская схема, которую, казалось бы, Бурдье настойчиво вычеркивает в своей статье. Не будь этой относительной «свободы в рамках», поля бы не развивались. Но это еще не всё.

В понятийном аппарате Бурдье есть пара терминов, звучащих сложно: автономный и гетерономный принципы иерархизации. На деле за ними скрыта довольно простая мысль: самореализоваться в том или ином поле можно, следуя внутренней, автономной логике этого поля либо по правилам игры какого-то другого поля, т. е. гетерономно. Это же относится и к капиталу. Скажем, финансовый капитал для поля литературы гетерономен, это внешняя ценность, привнесенная сюда из поля экономики. А вот символический капитал отражает специфичные ценности, присущие именно полю литературы (так же как и полю искусства — эти два поля последние лет двести — триста вообще отличаются между собой только материалом, а не логикой функционирования, поэтому Бурдье даже иллюстрирует поле литературы примерами в том числе и из поля модернистского искусства). Символический капитал подробно описан в другой его статье, «Производство веры. Вклад в экономику символических благ», как демонстративная противоположность капиталу экономическому: отрицание любых видов коммерческих отношений — поэтому в поле литературы они по определению гетерономны, подозрительны и непрестижны — и конструирование взамен них системы отношений, построенной исключительно на престиже творца и известности лидера мнений или классика.

Поле и все его субполя выстраиваются — иерархизируются — благодаря системе сталкивающихся друг с другом автономных и гетерономных принципов, на них влияют соседние поля и их капиталы, и это тоже придает всей системе динамический характер. Структура есть, но она постоянно перестраивается — и эту перестройку можно не только отследить и подробно описать, но и объяснить с помощью терминологии Бурдье, почему она именно такая и чем обусловлены все изменения. По крайней мере, в идеале. На практике у этой методологии, разумеется, есть свои слабые стороны и границы применимости, но к ним я вернусь позже.

Итак, теперь можно посмотреть, как вся эта конструкция работает. Агент входит в поле — и, во-первых, ему/ей нужно преодолеть порог вхождения. Есть поля с высоким порогом входа — например, чтобы реализоваться в поле науки, нужно, как правило, долго учиться, защищать квалификационные работы, публиковаться, выступать на конференциях, работать в институциях, связанных с академической сферой и т. д. В поле литературы порог входа — один из самых низких.

Во-вторых, полезно наличие разных видов капитала: хотя в литературе, с тех пор как она автономизировалась от государства, борются за символическую власть — т. е. хотят стать классиками, — но для ее достижения, очевидно, нужен отнюдь не только символический капитал. Человеку, родившемуся в Гринвич-Виллидж и учившемуся в Гарварде, несколько проще выбрать себе сценарий поведения и стратегию действий, чем человеку, выросшему в Норильске под теплотрассой.

В-третьих, важна сама эта система сценариев поведения и жизненных стратегий. Она обозначается понятием «габитус» — самый известный термин Бурдье, который я каким-то чудом до сих пор еще ни разу не упомянул. Наличие капитала сильно влияет на выбор габитуса — скажем, если агента ввели в поле представители одного литературного направления (а это и социальный, и культурный капитал одновременно), то ему/ей будет сложно перейти в стан литературных оппонентов; если агент изначально входит в поле, чтобы заработать деньги на тиражах, т. е. с гетерономной логикой, то ему/ей гораздо сложнее превратиться потом в радикального авангардиста, работающего ради искусства. Здесь дает о себе знать структуралистская логика: агент уже настолько погрузится в систему социальных связей, насколько станет зависим от тех правил игры, в соответствии с которыми выстроился габитус, что изменить всю эту систему будет крайне тяжело. Строить габитус заново — это, по сути, терять накопленный капитал и начинать с нуля, создавать новую структуру взаимоотношений, к тому же система старых связей все это время будет удерживать агента, заставляя его/ее двигаться по старым, привычным сценариям. Тут уже никакие Гарвард и Гринвич-Виллидж не помогут: поменять жизненную стратегию очень сложно, и агент чаще всего так и продолжит дальше следовать своему габитусу, ехать по накатанным рельсам. Как пел Цой, «тот, у кого есть хороший жизненный план, вряд ли будет думать о чем-то другом».

Однако сложно не значит невозможно: и здесь вступает в силу другой, неструктуралистский компонент теории. Человек из Норильска не обречен пассивно плыть по течению жизни, а вполне способен (хоть и прилагая большие усилия) стать хоть коммерческим писателем, хоть авангардным поэтом. В конечном счете Бурдье не структуралист, а конструктивист: он не верит, что общество и поле власти способны полностью детерминировать агентов, и не считает, что выстроенная им теоретическая конструкция задает наперед все правила, ценности и габитусы. Зная начальные условия литературного поля, вряд ли удастся с помощью его методологии описать, как оно будет развиваться дальше. В отличие от структурализма, эта теория не претендует на то, чтобы обладать прогностической силой (а если вдруг кто-то из последователей Бурдье вам скажет, что с ее помощью можно предсказывать, как будет дальше развиваться литература или любое другое поле, не верьте). Она описывает социальный мир только постфактум и оставляет пространство для свободы.

Бурдье прекрасно понимает, что общество — система динамическая, постоянно меняющаяся и непредсказуемая: общество создается людьми, а люди, участвуя в конкурентной борьбе, сами конструируют социальный мир вокруг себя. И все, что я выше описал, — это не жесткие догмы, а конструкты, способные изменяться, корректироваться, исчезать, а взамен них возникнут новые. Поле власти обуславливает лишь саму идею борьбы — а инструменты этой борьбы (габитусы, капиталы, те или иные конкретные правила и ценности) могут варьироваться как угодно. Даже сами поля могут менять свои границы, конфигурации и логики функционирования.

Потому что не существует таких самостоятельных сущностей, как поле, общество или власть, — все эти конструкты находятся у людей в головах и реализуются в их делах. Это иллюзии. Они способны оказать влияние на одного отдельно взятого человека — так же как система социальных фактов Дюркгейма влияет на нового члена общества, знакомящегося с тем, как тут все устроено, и обучающегося местным правилам. Отдельные индивиды по-прежнему остаются зависимы от структур, созданных не ими и до них. Но это не значит, что конструкты существуют «сами по себе», автономно и независимо от людей. Бурдье не эссенциалист: он не верит в абсолютно объективные, богоподобные сущности и умеет пользоваться бритвой Оккама. И хотя он очень любит слово «объективно» (чья частотность в работах Бурдье так зашкаливает, что в постструктуралистский век это выглядит какой-то провокацией), его теория описывает не столько физическую, сколько социальную реальность, т. е. представления в человеческих сознаниях — и в системах правил и ценностей, которые созданы людьми и для людей:

В действительности же, хотя строй культуры и обладает своими собственными, трансцендентными по отношению к индивидуальным волям и сознаниям законами, материализованное и инкорпорированное (в виде габитуса, функционирующего как своего рода историческая трансценденция) культурное наследие проявляется активно, материально и символически только посредством и во время схваток, идущих на полях культурного производства; т. е. оно существует только в деятельности агентов, которые предрасположены и способны обеспечить его постоянную реактивацию и не существует ни для кого, кроме этих агентов.

А вот людям конструкты в самом деле кажутся объективными и существующими независимо от них. Поэтому они становятся агентами социальных полей, подчиняя себя системам, которые фактически сами же и выстроили. Они формируют свои габитусы и начинают зависеть от них; они используют капиталы, чтобы бороться за власть — символическую ли, политическую, экономическую, социальную, административную или моральную, — какую угодно. В конечном счете они это делают, потому что видят в этом выгоду для себя — и это не обычная бытовая выгода, а нечто гораздо большее. Это та самая illusio — вовлеченность в игру, интерес к тому, чтобы вообще начать действовать именно в этом поле, а не в каком-то ином, и играть по правилам этого поля. Это выгода в самом широком смысле — не просто приобретение благ, а более глобальная вера в то, что данная деятельность в данном поле очень важна и ценна, а также что в конце концов в этой игре возможно выиграть, если очень постараться и если повезет.

Правила игры постоянно меняются, как меняется и сама игра. Можно играть по автономным или гетерономным правилам, внутри одного субполя или другого, бороться за одни ценности или другие, пытаться стать авторитетом и классиком для одних литературных течений или других. Можно перечеркнуть старые правила и придумать свои — если только остальные агенты поля готовы их подхватить. Неспроста один из ключевых персонажей статьи Бурдье — Марсель Дюшан, который, как известно, не просто представил для выставки писсуар, но и оформил его, иронически обыгрывая логику поля: дал ему название «Фонтан», перевернул (т. е. использовал прием остранения), пародийно подписал, выбрал место для демонстрации, организовал фотосессию, благодаря которой его акция и стала известна, и спровоцировал скандал — а фактически заставил других арт-деятелей переопределять границы всего поля искусства как такового. Шалость удалась: границы раздвинулись и вобрали в себя новое направление — реди-мейд.

Да, есть ограничения: если бы Дюшан создал «Фонтан» не в 1917 году, а на полвека раньше — задолго до авангарда и дадаизма, — то никто попросту бы его не понял, акт художественной провокации был бы воспринят окружающими как какая-то нелепая шутка и забылся бы через неделю. Его перформанс оказался понят адекватно, поскольку для него уже существовал необходимый культурный контекст. В этом смысле агенты зависят от поля — «объективно», как не устает подчеркивать Бурдье, но здесь более точным было бы слово «интерсубъективно» из языка неблизкой ему феноменологии, потому что зависят они не от некой автономной сущности, а от всех остальных агентов поля, их ценностей и габитусов, их собственных illusio. Да, данные деятели объединены с ними в единую сеть отношений — но сеть не статична, и каждый акт творчества ее трансформирует. Бурдье описывает этот процесс по обыкновению тяжеловесно:

...Когда речь идет о понимании некоторого поля культурного производства и того, что в нем может быть произведено, нельзя отделять экспрессивный импульс, источник которого лежит в самом функционировании поля и в фундаментальном illlusio, без которого функционирование поля невозможно, от специфической логики поля, от объективных потенциальных возможностей, заложенных в нем. Иными словами, экспрессивный импульс нельзя отделять от всего, что одновременно принуждает и авторизует его в специфическое решение, т. е. в «творение» — исторически конкретное и датируемое и в то же время не редуцируемое к историческим условиям своего появления. Именно в этом столкновении между тем, что Поппер называет «проблемной ситуацией» (problem situation), и агентом, предрасположенным к распознаванию этой «объективно существующей» проблемы и к превращению ее в свою собственную (можно вспомнить, например, об изученной Панофским проблеме окна в форме розы в западном фасаде собора, доставшейся по наследству от Сугерия архитекторам, которым предстояло изобрести готическое искусство), определяется характер специфического решения, которое обнаруживается исходя из уже изобретенного искусства изобретать или благодаря изобретению нового искусства изобретать. Возможное будущее поля содержится, в каждый момент, в структуре поля, и каждый агент творит свое собственное будущее — и вносит тем самым вклад в формирование будущего всего поля, — реализуя объективные потенции, которые определяются отношением между силами агента и объективно содержащимися в поле возможностями.

Примером того, как методология Бурдье применяется на практике, может служить статья его ученицы Жизель Сапиро «Французское поле литературы». Анализируя поля литературы и искусства с XIX века до 1970-х годов, она выделяет четыре крайние позиции, соответствующие двум осям противопоставлений — автономия/гетерономия и господствующий/подчиненный статус. Со второй осью связана также оппозиция «политизация / отказ от политизации»: писатели и художники, которые обладают влиятельными постами в полях художественной культуры, получили множество наград и иных официальных подтверждений своего господствующего положения или даже сами раздают премии и статусы, скорее окажутся далекими от политики, в то время как авангардисты, т. е. художественные революционеры, находящиеся на периферии поля и мечтающие захватить символическую власть, активно политизируют свою борьбу. На совмещении всех осей и оппозиций возникает следующая система позиций в поле французской литературы и искусства:

(1) Эстеты = художественная аристократия: высокая степень известности, деполитизированный дискурс, фокус на автономном символическом капитале (тонкое эстетическое чутье, внимание к форме художественного произведения и т. д.). Их идеология — искусство для искусства.

(2) Нотабли = художественная бюрократия: высокая степень известности, деполитизированный дискурс, фокус на гетерономных институциональных видах культурного капитала (членство в академиях, высокие посты, патронирование литературного процесса, выдача премий и статусов и т. д.). В символическом плане им свойственен «хороший вкус», они отдают предпочтение содержанию произведения, а не форме. Они же исполняют и охранительные политические функции, будучи сами при этом демонстративно «деполитизированными» морализаторами, сторонниками «традиционных ценностей».

(3) Авангард = художественные революционеры: низкая степень известности, политизированный дискурс, фокус на автономном символическом капитале (манифесты, радикальные акции и перформансы). В их идеологии оппозиционные политические лозунги совмещаются с требованиями обновить художественный язык и дать пощечину «хорошему вкусу».

(4) Массовые писатели = художественные поденщики: низкая степень известности, фокус на гетерономных институциональных видах культурного капитала ради заработка (профессиональные ассоциации, корпоративизм вплоть до литературных профсоюзов). Любопытно, что их дискурс при этом тоже оказывается политизированным, — Сапиро помещает сюда писательскую журналистику, политические памфлеты и социальную сатиру. А также публичные доносы.

Уже здесь видно, что на практике иерархизация литературного поля оказывается сложнее, чем в теоретической статье Бурдье. Эстет Дюшан действует одновременно и как авангардист, в эстетику активно вторгается политика (которая, по идее, должна была бы оцениваться как вмешательство гетерономии, но в этой схеме вполне неплохо уживается с автономными ценностями), агенты борются за разные виды символической власти, а гетерономная логика не маячит где-то на периферии, а так же сильно влияет на конфигурацию поля, как и автономная. Фактически Сапиро корректирует самые упрощенные моменты концепции Бурдье. Более того, она оговаривает, что эти четыре позиции — идеальные типы, созданные для удобства классификации, а реальная картина еще разнообразнее и динамичнее:

Что касается идеально-типических свойств, соответствующих позициям, занимаемым в данный момент в литературном поле, тут существуют скачки, нарушения связи между этими разными группами. С другой стороны, отдельные индивидуумы могут эволюционировать, в случае их восходящей траектории в поле, переходя с одной позиции на другую по мере социального старения (например, от позиции авангардиста к позиции эстета или от публициста — к нотаблю), или же иметь черты, причисляющие индивидуума к разным группам одновременно, и в этом случае он будет классифицирован по доминирующим характеристикам. Такие промежуточные случаи ничуть не ставят под сомнение модель анализа, они гарантируют ее динамический характер и эвристическую ценность.

Итак, Сапиро устраняет наиболее очевидные слабые места теории Бурдье — там, где у него были схематизм и однозначность, она показывает реальную сложность и динамичность устройства поля. Даже у идеальных типов типичные габитусы не сводятся к оппозиции «автономия vs. гетерономия», а демонстрируют куда более изощренное взаимопереплетение полей. А реальный габитус любого конкретного индивида будет выглядеть еще запутаннее и индивидуальнее. Детализируется и понятие борьбы: если, скажем, авангардисты в самом деле готовы бороться со всеми вокруг, кроме узкой группы их единомышленников, то нотабли вполне способны к сосуществованию и партнерству внутри своей группы. Они уже достигли авторитетности и канонического статуса, так что единственная форма их борьбы — удержание власти.

При этом ключевые моменты теории остаются — и становятся даже нагляднее. Проясняются границы применимости методологии Бурдье: оперируя категориями эстетики, она не приспособлена к анализу художественного текста как такового. Это ограничение принципиально — ведь такой анализ приведет к интерпретации и оценке, т. е. включит самих Бурдье и Сапиро внутрь литературы, сделает их такими же агентами поля, как и, допустим, литературных критиков. Поэтому социология литературы Бурдье не может и не хочет подменять собой филологию. Она анализирует результаты — то, как агенты поля ведут себя, выстраивают свой габитус в соответствии с эстетическими ценностями.

Эстетика в рамках этой теории остается одним из инструментов социальной борьбы, самоутверждения и самореализации, т. е. элементом практики. Теория Бурдье описывает ее лишь извне, с точки зрения тех функций, которые она выполняет в культуре и обществе. Анализируя творцов, она не погружается вглубь художественного творчества. В результате исследование литературного поля у Бурдье и Сапиро оказывается анализом не литературы как таковой, а литературных деятелей, кружков и организаций, а также ценностей, которые формируют габитусы и определяют illusio.

Литература, по Бурдье, — это всё то, что в данный исторический момент считают литературой агенты соответствующего поля. Это не тексты, а позиции и точки зрения участников художественного процесса. Пытаясь уйти от романтического представления о писателе как независимом творце и «боге», создающем литературу исключительно личной волей и силой таланта и духа, Бурдье приходит к литературе как сложной системе социальных иллюзий.