Гомер и еврейский вопрос

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

1

В «пробном» номере близкого Василию Розанову журнала «Вешние воды», издававшегося кружком русских студентов-националистов в 1914–1915 годы под редакцией Михаила Спасовского (активиста Союза русского народа, будущего идеолога русского фашизма и переводчика «Mein Kampf») [1], была напечатана подборка цитат под красноречивым (а можно сказать, коричневоречивым) названием «Евреи перед судом истории. (Маленькая энциклопедия)». Выбор названия, возможно, отсылал к печатавшейся в издательстве Брокгауза и Ефрона в 1908–1913 годы 26-томной «Еврейской энциклопедии» и был тесно связан с недавним делом Менахема Бейлиса.

В «Маленькой энциклопедии» «Вешних вод» были собраны юдофобские высказывания разных авторов, расположенных в алфавитном порядке, — цитаты из Бисмарка, Вагнера, Вольтера, Гердера, Гёте, Гоголя, Дюринга, Достоевского, Золя и т. д. Но первым в хронологическом порядке судей еврейского народа, согласно этому центону, выступил… Гомер.

Выписка под его именем гласила: 

«Еврейский народ — обманщик коварный, злой казнодей, от которого много людей пострадало» [2].

Эта цитата представляет собой переделку (в соответствии с идеологической тенденцией «энциклопедии») перевода В. А. Жуковским стихов из 14-й песни «Одиссеи» об обманщике-финикийце, задумавшем продать Одиссея в рабство. В поэме царь Итаки, тайно вернувшийся на родину, рассказывает вымышленную историю о коварном купце своему верному пастуху Эвмею [3]:

Целых семь лет я провел в стороне той и много богатства
Всякого собрал: египтяне щедро меня одарили;
Год напоследок осьмой приведен был времен обращеньем;
Прибыл в Египет тогда финикиец, обманщик коварный,
Злой кознодей, от которого много людей пострадало.
Он, увлекательной речью меня обольстив, Финикию,
Где и поместье и дом он имел, убедил посетить с ним:
Там я гостил у него до скончания года. Когда же
Дни протекли, миновалися месяцы, полного года
Круг совершился и Оры весну привели молодую,
В Ливию с ним в корабле, облетателе моря, меня он
Плыть пригласил, говоря, что товар свой там выгодно сбудем;
Сам же, напротив, меня, не товар наш, продать там замыслил;
С ним и поехал я, против желанья, добра не предвидя. 

(«Одиссея», песнь XIV, ст. 285–296)

По словам исследовательницы финикийской темы в поэмах Гомера Айрин Винтер [4], этот монолог, редко привлекавший внимание ученых, включает набор негативных черт характера, приписывавшихся греками финикийцам, причем эти черты «выходят за рамки простого перечисления и служат нравоучительным подтекстом, основной смысл которого заключается в том, что жажда коммерческой выгоды ведет к нарушению высших законов общественной чести и карается божественным возмездием» — финикиец в итоге тонет в море со всеми своими товарами и матросами (p. 249).

В переводе Жуковского это крушение описывается так:

Мы с благосклонно-попутным, пронзительно-хладным Бореем
Плыли; уж Крит был за нами… Но Дий нам готовил погибель
<…> Бог Громовержец Кронион тяжелую темную тучу
Прямо над нашим сгустил кораблем, и под ним потемнело
Море; и вдруг, заблистав, он с небес на корабль громовую
Бросил стрелу; закружилось пронзенное судно, и дымом
Серным его обхватило; все разом товарищи были
Сброшены в воду, и все, как ворòны морские, рассеясь,
В шумной исчезли пучине — возврата лишил их Кронион
Всех; лишь объятого горем великим меня надоумил
Вовремя он корабля остроносого мачту руками
В бурной тревоге схватить, чтоб погибели верной избегнуть. 

(«Одиссея», песнь 14, ст. 299–300, 303–312)

«Гомеровские финикийцы», в интерпретации Винтер, не отражают реальный мир этого народа, но являются искусной литературной конструкцией, порожденной социальными, политическими и экономическими условиями архаической Греции, и, в свою очередь, влияют на восприятие Чужого (p. 264). Иными словами, это не этнос, а троп, обобщающий враждебный архаическому греческому обществу дух.

Настоящая статья посвящена идеологической судьбе этого тропа в русской культуре. Как установил автор работы о «теодиссее» Жуковского [5], поэт, работавший над своим «невольным» (как он говорил) переводом в разгар революции в Германии, воспринимал сюжет заключительных 12 песен гомеровского оригинала как архетипическое отражение современных событий, связанных с беззаконным расхищением частной собственности, безверием и поруганием идеалистической эстетики жадными немецкими депутатами-бунтовщиками (их он на полях перевода уподоблял женихам Пенелопы). Возвращение грозного царя Итаки Жуковский интерпретировал как символическое восстановление божественного политического порядка силами монархии:

Минута благоприятна для восстановления власти; но те, у кого она в руках не смеют еще ей верить, еще не поняли, что одна только их молчаливая трусость причиною тому, что крикливая трусость их противников кажется мужеством и силою, тогда как она не иное что, как дерзкое буянство пьяных трактирных бродяг, подкупаемых разбойниками высшего класса, поляками и жидами. Пред этими-то врагами в отрепьях молчат с покорностию правители Германии, окруженные войсками еще им верными.

(Письмо к вел. кн. Александру Николаевичу, Баден-Баден, 17 (29) сентября 1848 г.)

В этом смысловом контексте образ злого финикийца ассоциировался переводчиком с коварными носителями враждебного патриархальному государству коммерческого духа, осуждавшегося в идеологически близкой поэту консервативной среде.

В начале XX века этот аллегорический «финикийский троп» приобретает совершенно конкретное этническое значение, выведенное на поверхность в «эциклопедической» цитате в журнале националистически настроенного петербургского студенчества.     

2

Восходящее к Геродоту сближение семитов-финикийцев, покорителей морей и удачливых торговцев, с евреями было популярно во второй половине XIX — начале XX веков и является одним из основополагающих в идеологии расового антисемитизма. Исследователь истории западного антисемитизма Энтони Джулиус замечает, что уже французский историк и публицист Жюль Мишле рассматривал конфликт Рима с финикийским Карфагеном как борьбу «за то, какая из двух рас — индо-германская или семитская — будет править миром». Исследователь также цитирует одного немецкого антисемита, который утверждал, что всегда остро переживает «пропасть между чисто германской и чисто еврейской кровью, как тевтон осознавал бы пропасть между собой и финикийцем» [6]. Расист Хьюстон Стюарт Чемберлен видел в финикийском народе инкарнацию еврейского и выступал за «римское» решение семитского вопроса — тотальное уничтожение: «При несравнимой стойкости семитов хватило бы и малейшей пощады, чтобы финикийская нация вновь зародилась; в полусожженном Карфагене их огонь жизни продолжал бы тлеть под пеплом, чтобы, как только Римская империя приближалась бы к распаду, снова вспыхнуть ярким пламенем». В евреях Чемберлен видел «другую, но не менее опасную разновидность яда, пожирающего везде все благородное и продуктивное, и нужно быть слепым или нечестным, чтобы не признавать, что проблема еврейства в нашем обществе относится к наисложнейшим и опаснейшим проблемам современности».

Между тем непосредственный источник цитаты в энциклопедии «Вешних вод» отечественный — высказывания видного антисемита юриста А. С. Шмакова (1852–1916), одного из героев известной эпиграммы на юдофобов, приведенной в «Полутороглазом стрельце» Бенедикта Лифцица [7]. «Златоуст московский» Шмаков в 1890–1910-е годы неоднократно цитировал эти стихи из «Одиссеи» в переводе Жуковского (автора незаконченной эпической поэмы «Странствующий жид») и каждый раз намекал на тождество финикийцев с евреями.

Впервые этот тезис прозвучал в речи Шмакова об «устойчивости расовых особенностей», произнесенной 7 марта 1890 года на собрании московских присяжных поверенных и напечатанной в «Московских Ведомостях» (№ 73):

Ни для кого не секрет, что, чуждые нам по религии, нравам, понятиям и миросозерцанию, одержимые духом вражды, обособленности и, как это ни странно, гордыни, таинственные массы не-христиан представляют видимую, близкую и глубокую опасность для искреннего и мягкого русского православного человека.

И если еще Гомер, в Одиссее, назвав финикиянина-семита, прибавляет: «обманщик коварный, злой кознодей, от которого много людей пострадало», то мудрено ли, что и мы, зная устойчивость расовых особенностей, хотим, наконец, уберечь московскую адвокатуру от чрезмерного наплыва неведомых нам иудеев?!

Именно эту тираду высмеял в том же году видный социал-демократ Г. В. Плеханов, уподобивший юриста Шмакова герою сатирического очерка М. Е. Салтыкова-Щедрина продажному «авдокату Балалайкину» («Современная идиллия», 1877–1883):

В нынешнем году один московский присяжный поверенный, громя евреев, ссылался даже на Гомера, который сделал нелестную характеристику… не евреев, правда, а финикиян, но это все равно, так как финикияне были близкими родственниками евреев. И, опираясь на Гомера, московский Балалайкин требовал ограничения (а, может быть, даже запрещения: не помним хорошенько) доступа евреев в почтенное сословие присяжных поверенных.

Нечего сказать, очень хороший довод. Плохо только вот что: если евреи вздумают припомнить рассказы греков, например, о скифах, считаемых некоторыми за наших предков, то им легко будет доказать, что и московский поверенный должен был унаследовать не очень приятные черты, за которые его можно по справедливости лишить права адвокатской практики. Ему следовало подумать об этом.

«Нелестную оценку» финикийцев Шмаков привел и в брошюре «Свобода и евреи» 1906 года: «Гомер, назвав финикианина-семита, прибавляет: „Обманщик коварный, злой кознодей, от которого много людей пострадало!..“. Кровью и слезами залиты страницы летописей целых веков пребывания арийцев в Греции» и т. д.

Эту гомеровскую цитату мы находим и в его «Речи по еврейскому вопросу, произнесенной 12 и 13 февраля 1911 года»: «в Элладе арийцы снова встретили семитов — финикиян, а несколько позже — на юге Италии и Сицилии — карфагенян. Каковы были впечатления этой встречи, мы видим уже в „Одиссее“, где Гомер, назвав финикиянина-семита, прибавляет: „Обманщик коварный, злой кознодей, от которого много людей пострадало!..“ <…> Кровью и слезами залиты летописи целых веков пребывания арийцев в Греции и Архипелаге».

Еще один антифиникийский выпад мы находим в брошюре «Еврейский вопрос на сцене всемирной истории» 1912 года: «Обращаясь, для полноты картины, к буквальным текстам авторов языческого мира, мы не можем не отметить хотя бы следующих: „Обманщик коварный, злой кознодей, от которого много людей пострадало!..“ — свидетельствует Гомер о финикиянине вообще» (и далее об иудеях).

В брошюре «Международное тайное правительство, дополненное и переработанное исследование по схеме речи, произнесенной на VII съезде Объединенных дворянских обществ А. С. Шмаковым как уполномоченным Московского дворянства» (1912), также говорится: «Каковы были впечатления этой встречи, мы видим уже в „Одиссее“, где Гомер, назвав финикиянина-семита, прибавляет: … „Обманщик коварный, злой кознодей, от которого много людей пострадало!..“ Не то ли самое читаем мы о евреях даже в Библии?..»

Если в Древнем мире, утверждал Шмаков, Гомер и Ювенал, «одинаково и неустанно» «предостерегали от евреев», то теперь последние подвергают «поэмы Гомера, как и христианские храмы», поруганию. Так, «два еврея — Оффенбах и Галеви — дерзнули выворотить „Илиаду“ в оперетку. Хохот и канкан пронеслись по обоим полушариям…»

Наиболее полно финикийская тема в антисемитской историософии Шмакова выражена в вышедшей в 1908 году в Харькове брошюре «Евреи в истории». Процитирую длинный фрагмент, выражающий символическую картину мира антисемита-начетчика:

С незапамятных времен, Эллада и ее малоазиатские колонии страдали от финикиян — соплеменников евреям; мифы Тезея, Эдипа и Минотавра, равно как величавый голос Гомера, свидетельствуют об этом воочию, помимо всяких других данных. Троя была вассалом царя ассирийского и городом — сильно семитизированным вообще (см. Louis Benloew: Les sémites a Ilion ou la veritè sur la guerre de Troie). Парис, морской пират по профессии, не только похитил Елену, но, как подобает истому семиту, обокрал ее мужа, а затем бежал… в Египет. Допрошенный здесь и сбившийся в показаниях, он по распоряжению фараона, был изгнан и снова бежал… куда? ну разумеется, в тогдашний Бердичев — Сидон, и уже оттуда вернулся в Трою» (Геродот, кн. II, главы СХІІ — СХХ; Гомер, «Илиада», VI, стихи 280–292, «Одиссея», IV, 227–230, V, 351–353).

С этой точки зрения рассматриваются и другие древние войны:

Троянская война, отравленная участием вавилоно-ассириян и финикиян, персидские войны и современные этим последним вторжения карфагенян в жизнь Великой Греции, послужившие источником войн пунических, затем походы Александра Македонского в Вавилон, Финикию и Палестину, где он, между прочим, распял в один день 800 фарисеев, наконец внутренняя политика Птоломея Филопатра и Антиоха Эпифана, а равно некоторых других Селевкидов, — все это убеждает, что причина взаимного отвращения эллинов и сынов Израиля лежит весьма глубоко, вероятно в доисторических лабораториях рас. Неизлечимая идиосинкразия греков к евреям, без сомнения, коренится в гнусных и возмутительных наклонностях многих семитов, в частности же и детей Иуды, а уж разумеется не в том, что их будто бы испортили сами же греки (с. 36–37) [8].

Провокатором Троянской войны, в толковании Шмакова, оказывается семит Парис. (Согласно французскому эллинисту, на которого ссылается русский юдофоб, Троя была населена евреями, а Парис был еврейским авантюристом, который украл не только прекрасную Елену, но и арийские сокровища египтян). В свою очередь, семитский принц Эней направился, «разумеется, в Карфаген». Вся западная история, иначе говоря, иллюстрирует не духовную оппозицию Афин и Иерусалима, а реализацию зародившегося в расовой лаборатории глубокого прошлого противостояния арийской цивилизации и коварных финикийцев-евреев. Показательно, что в 1930-е годы министерство образования нацистской Германии включит в каталоги школьных библиотек книгу эллиниста Франца фон Вендрина (настоящая фамилия Выдринский) 1924 года «Entdeckung des Paradieses» («Открытие рая»), в которой утверждалось, что «семитская» «Одиссея» является кражей евреями древних прусских сказаний (а обращение к Б-гу в еврейских молитвах — это искажение обращения к датскому верховному божеству Одину — Däne) [9].

Шмаковская интерпретация стихов «Одиссеи» о коварном иудео-финикийце (ханаанце) стала одним из краеугольных камней российской антисемитской историософии. В наше время этот топос реанимируется в книге «православного» антизападного миллиардера-милитариста с брызжущей жидкостью, как сказал бы чувствительный Розанов, фамилией: «Культ прибыли и человеческого эгоизма не был единственным из смертных грехов Ханаана. Там, где начинается поклонение материальному, жди чудовищных преступлений ради выгоды и разнузданного разврата плоти» [10]. 

3

Вернемся к «Маленькой энциклопедии» в «Вешних водах» националистически настроенных столичных студентов. Нет никаких сомнений в том, что ее анонимный молодой компилятор (скорее всего, что это был редактор журнала Михаил Спасовский), ориентируясь на брошюры Шмакова, просто, без всяких этнографических эвфемизмов, заменил гомеровского финикийца на еврейский народ, противостоящий всем другим. Слепой певец таким образом предстал основоположником мирового антисемитизма и возглавил (с помощью перевода Жуковского) когорту разоблачителей евреев от Гомера, Вольтера и Бисмарка до журналиста М. О. Меньшикова (фрагмент «энциклопедии» в «пробном номере» заканчивается на букве «М» и меньшиковском афоризме из «Писем к русской нации»: «Жиды „поддерживают“ христиан, слов нет, — но в роде того, как петля поддерживает повешенного…»).

Имя Меньшикова здесь весьма показательно. Дело в том, что этому автору принадлежат не только включенные в антисемитскую коллекцию высказывания, но и, как мы полагаем, формулировка помещенного там же пророчества, приписанного Достоевскому: «Жиды погубят Россию!» (сразу хочется добавить: а спасет ее красота).

Эти слова, отсутствующие в произведениях писателя, в начале 1910-х годов цитировали государственный прокурор по делу Бейлиса Оскар Виппер и депутаты Государственной думы. Как указал Марк Уральский, по иронии судьбы, «это выражение впервые использовал главный теоретик российского сионистского движения Владимир Жаботинский, характеризуя в статье „Русская ласка“ (1909) свое видение позиции Достоевского в еврейском вопросе». Но у Жаботинского эта сентенция представлена несколько иначе: «По Достоевскому — от жидов придет гибель России». Канонизировал же эту формулу в русском антисемитском дискурсе именно Меньшиков, связывавший евреев с древними врагами Руси хазарами [11]. В статье 1911 года «Еврейское нашествие» из «Писем к русской нации» он привел несколько антисемитских высказываний из «Дневника писателя», которые обобщил лозунгом в собственной обработке: «„Жиды погубят Россию!“ — горестно пророчествовал Достоевский, но Бог наказал нас, русских, глухотою и каким-то странным ослеплением. Не слышим подкрадывающейся гибели и не видим ея!»

Из контекста письма Меньшикова читателям было не очень ясно, принадлежат ли приведенные слова Достоевскому или же это обобщение его позиции толкователем. Но процитированная в такой форме апофегма с тех пор приросла к имени писателя и подменила собой в пропагандистском ассортименте юдофобов другие его высказывания по еврейскому вопросу. Попутно заметим, что, судя по всему, финикийская теория не была чужда исторической философии Достоевского. Так, уже в 1860-е годы писатель уподоблял плутократический Лондон и ротшильдовский Париж не столько Вавилону, поклонявшемуся Мардуку, сколько «семитскому» Карфагену с его кровавыми жертвоприношениями жестокому богу народа торговцев (кстати, имя финикийского полководца Ганнибала означает «дар Ваала»):

<…> тут та же упорная, глухая и уже застарелая борьба, борьба на смерть всеобщезападного личного начала с необходимостью хоть как-нибудь ужиться вместе, хоть как-нибудь составить общину и устроиться в одном муравейнике; хоть в муравейник обратиться, да только устроиться, не поедая друг друга — не то обращение в антропофаги! В этом отношении, с другой стороны, замечается то же, что и в Париже: такое же отчаянное стремление с отчаяния остановиться на statu quo, вырвать с мясом из себя все желания и надежды, проклясть свое будущее, в которое не хватает веры, может быть, у самих предводителей прогресса, и поклониться Ваалу. 

4

В XX веке нередкое во второй половине прошлого столетия изображение Карфагена как столицы семитской коммерции (например, в романе «Саламбо» Г. Флобера, 1862) и типологическое отождествление финикийцев с евреями преломляются в самых разных научных, философских, теософских и литературных текстах, причем как в анти-, так и филосемитских.

Так, Зигмунд Фрейд признавался, что в школьные годы преклонялся «перед семитом Ганнибалом» (еще раньше с последним сравнивал себя и Генрих Гейне): «Когда затем в старшем классе я стал понимать все значение своего происхождения от семитской расы и антисемитские течения среди товарищей заставили меня занять определенную позицию, тогда фигура семитского полководца еще больше выросла в моих глазах». «Финикийская травма» в переживаниях создателя психоанализа анализируется в его поздней книге об этническом ханаанце Моисее (1939).

В 1903 году французский эллинист Виктор Берар выдвинул гипотезу о том, что «Одиссея» основана на финикийских (семитских) сказаниях о путешествиях (и, соответственно, Одиссей был финикийским мореплавателем). Эту гипотезу, как известно, подхватил и использовал в «Улиссе» Джойс (1922), представивший своего главного героя, рекламного агента Блума, странником-евреем.

Герберт Уэллс в «New Worlds for Old» (1908) и «The Outline of History» (1920) возводил английскую финансовую и коммерческую традицию к финикийцам-евреям и видел в капиталистическом Лондоне новый Карфаген. Согласно Уэллсу, «в отличие от „маленького семитского народа — евреев“, финикийцы были „морскими семитами“, энергичными и изобретательными» и их соперничество с Римом было «первым примером борьбы между семитом и арийцем, которая носит трансисторический характер и „продолжается по сей день“».

Наконец, гибель Карфагена, «семитского города», оказывается, в толковании Эзры Паунда, центральной темой «The Waste Land» (1922) Т. С. Элиота, главным героем которой является финикиец Флебас. Энтони Джулиус пишет, что в «Бесплодной земле» образ финикийца присутствует во всех пяти частях поэмы и тесно связан с Карфагеном. Смерть героя в морской пучине, намекающая на очищение цивилизации от чуждого ей материалистического духа, описывается в четвертом разделе стихотворения «Death by Water», включающего, как мы полагаем, не только отсылки к пуническим войнам и коммерческому духу финикийцев, но и аллюзию на историю о наказании коварного финикийца, о котором рассказал верному пастуху вернувшийся домой Одиссей:

Phlebas the Phoenician, a fortnight dead,
Forgot the cry of gulls, and the deep sea swell
And the profit and loss.
A current under sea
Picked his bones in whispers. As he rose and fell
He passed the stages of his age and youth
Entering the whirlpool.
Gentile or Jew
O you who turn the wheel and look to windward,
Consider Phlebas, who was once handsome and tall as you.

Полмесяца назад утопший Флебас,
Моряк из Финикии, крики чаек
И волны, и счет прибыли-убытков
Забыл. Несет теченье его кости,
То вверх, то вниз тихонечко качая.
На сцены жизни, детства вновь взирая,
Ныряет он в морской водоворот.
Язычник или иудей,
О ты, кто держит свой штурвал, ветрам назло идет,
Припомни Флебаса, во всем он ровня был тебе. 

(Перевод Ю. И. Орлова)

Напомним, что в гомеровской песне коварный финикиец вместе со всеми своими матросами тонет в пучине по пути в Ливию, а хитроумный Одиссей спасается и продолжает свой путь на родину [12].

В реконструированном в нашей статье «иудео-финикийском» контексте интересно было бы — с оглядкой на западную традицию — рассмотреть «карфагенскую» тему в поэзии Николай Гумилева и «семитские» коннотации образа Одиссея-изгоя и Энея, бросающего Дидону, в творчестве Осипа Мандельштама [13] и Иосифа Бродского. Но мы уже настолько полны пространством и временем возводимого к Гомеру антисемитского топоса, что лучше оставим эту затею до следующего раза. 

5

Подведем итоги.

Мы полагаем, что финикийский мотив в «Одиссее» следует включить в историю западной и российской идеологической рецепции гомеровского эпоса, равно как и в историю формирования антисемитской традиции.

Опубликованная в 1914 году в «Вешних водах» «Маленькая энциклопедия» представляет собой яркий пример политически ангажированного конструирования и канонизации высказываний классиков, используемых в целях «окультуренной» антисемитской пропаганды, основанной на расистской философии истории. (Похожие подборки цитат мы находим в книге идеолога расизма Х. С. Чемберлена и сочинениях русских фашистов более позднего времени.)

Техника антисемитской фальсификации [14] в рассмотренных нами случаях включает выбор авторитетного имени, подмену, обобщение, «дисциллирование» или редактирование приписанной автору «мысли» и, наконец, включение ее (достоверности ради) в мутный поток подобного рода заявлений великих (и мелких) деятелей, образующий псевдо-полифонический нарратив. Последний выводит демонизированных расовых врагов на эмоциональный «суд истории», противопоставленный здесь оправдательному приговору еврею Бейлису и выступлениям либеральных защитников евреев и сторонников «финикийского культурно-исторический типа» (то есть антигосударственного капиталистического эгоизма) в целом [15].

Когда бы грек увидел эти игры…

Постскриптум: Пока я писал этот текст, в Московском университете один «антиимперец»-государственник прочитал студентам лекцию о демонических «странах Ханаана», а в соседнем со мной большом американском городе фашиствующие молодчики разрисовали здания в «еврейском районе» свастиками и надписями, связывающими евреев с культом Ваала, — старый троп с долгой исторической тропы, усеянной трупами.

Примечания

[1] В анонсе издания говорилось, что это издание представляет собой «первое независимое Русское студенческое печатное слово — вне всяких тенденций, вне всякого политиканства». Издатели обещали, что «свободно, широко и смело» понесут в нем «молодую Русскую мысль в пеструю, шумную среду студенчества, в глубине своей все еще глубоко преданную Великой России, — а за ней, Бог даст, и в Русское общество, и в толщу народную» (с. 8). Как указывает М. Шруба, идейная направленность этого журнала представляла собой «соединение антимодернизма, антисемитизма, национализма и следования поэтическим традициям А. Н. Майкова, А. А. Фета, Я. П. Полонского» (Шруба Манфред. Литературные объединения Москвы и Петербурга 1890–1917 годов. Словарь. М., 2004. С. 37). В издании журнала активную роль играла жена и соавтор Спасовского курсистка А. Чемоданова.

[2] Здесь и далее курсив в цитатах наш — В. Щ.

[3] Сам свинопас Эвмей был похищен финикиянами и продан в рабство в Греции («Одиссея», песнь XV, ст. 390–484).

[4] Winter, I. J. Homer’s Phoenicians: History, Ethnography, or Literary Trope? [A Perspective on Early Orientalism] // The Ages of Homer: A Tribute to Emily Townsend Vermeule. J. B. Carter and S. P. Morris. Austin: University of Texas Press, 1995. Pp. 247–271. См. также рецензию Юлии Штутиной на книгу оксфордского историка Джозефин Куинн «In Search of Phoenicians».

[5] Виницкий Илья. Теодиссея Жуковского: гомеровский эпос и революция 1848–1849 годов  // Новое литературное обозрение (2003). № 2.

[6] Julius Anthony, T.S. Eliot, Anti-semitism, and Literary Form. Cambridge, 1995.

[7] «Сердится ужасно / Строгий прокурор: / Тратится напрасно / Весь его задор. / Грустен Замысловский, / Мрачен и суров / Златоуст московский, / Доблестный Шмаков. / Оба юдофоба / Горести полны, / Ночью видят оба / Роковые сны. / Видит Замысловский, / Что попал Шмаков / В синагоге шкловской / В руки резников; / Там его сурово / Режут без конца —  / Будет из Шмакова / Сделана маца… / Жутким страхом блещет / Депутата взгляд, / И во сне трепещет / Правый депутат…» (Хафиз 1913: 2).

[8] Розанов отождествлял религию финикийцев и древних евреев в брошюре «Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови» (1914): «<…> в одинаковых храмах обитал везде тот же Бог. Только евреи говорили: „Он — не у них, а — у нас“, финикияне: „Нет, не у вас, евреев, а — у нас“; „и ваши сосуды должны быть поэтому перенесены к нам“».

[9] Расистской теории этого автора посвящен фельетон М. Гельфанда в «Литературной газете» от 3 сентября 1941 года: «Франц фон-Вендрин и другие», заключавшийся торжественным обещанием: «И мы доберемся до всех: до главарей, до вдохновителей, до „теоретиков“. Палачи от науки, садисты от филологии, гиены в докторских тогах, короче говоря, фон-Вендрины всех рангов и специальностей ответят наравне с остальными за все, за все…». Илья Кукулин указал нам на работу Армина Геса, предположившего, что эта безумная по выводам книга могла быть фальсификацией еврея Вендринера, спародировавшего идеи раннего нацизма. Geus Armin, Auf verschlungenen Pfaden ins Paradiesю Ein Beitrag zur Geschichte der voelkischen Anthropologie // Gesnerus 58 (2001). S. 30–39.

[10] Малофеев Константин. Империя. Кн. 1. М., 2022. Одна из страниц.

[11] Шнирельман В.А. «Хазарский миф». М., Иерусалим, 2012.

[12] Считается, что имя финикийца-утопленника Элиот придумал сам. Между тем стоит обратить внимание на то, что в английских фольклорных журналах конца XIX — начала XX веков упоминается проклятый греческий необитаемый островок Флебас (Phlebas, Φλέβαις), на который попали бежавшие от турок греческие моряки, превратившиеся там от голода в каннибалов (Old Metros // The folk-lore journal. London, 1886. Vol. 27. P. 251-252). Этот островок, пользующийся дурной славой среди греческих пастухов, упоминается исследователем-мифологом в главе, посвященной встречам Одиссея с каннибалами на островах циклопов и Сицилии лестригонов (MacCulloch, John Arnott. The childhood of fiction: A study of folk tales and primitive thought. New York. 1905. P. 298). Хотя в «Бесплодной земле» говорится о смерти от воды, каннибалистская метафора присутствует в тексте — мотив обглоданных морем костей финикийца. Эта тема, нередкая в творчестве Элиота, выходит на поверхность в его незаконченной драме об острове каннибалов («Fragment of an Agon», 1927). В контексте легенды острова Флебаса неожиданный смысл приобретает моралистический point стихотворения: «Consider Phlebas, who was once handsome and tall as you». (Для нас этот финал ассоциируется с барочным образом — всепожирающим жерлом вечности в последнем стихотворении Г. Р. Державина). Показательно, что завет Элиота «Consider Phlebas» был использован в качестве названия опубликованного в 1987 году научно-фантастического романа шотландского писателя Иана Бэнкса (Iain M. Banks). Действие этого романа происходит на острове людоедов. Но все это — в сторону и про запас.

[13] Ральф Дутли называет Мандельштама «русско-еврейским Одиссеем».

[14] Классическим примером последней является подделка «Протоколов сионских мудрецов». См., в частности, De Michelis Cesare G. The Non-Existent Manuscript: A Study of the ‘Protocols of the Sages of Zion’. London, 2004.

[15] Талонов А. В. Финикия. Концепция децентрализованного общества // Вестник Российского экономического университета им. Г. В. Плеханова. Вступление. Путь в науку. 2016. № 4 (16). С. 5–13.