Нобелевская премия для Луизы Глик ожидаемо стала самой обсуждаемой темой последних дней, Русская виртуальная библиотека завела страницу на Patreon, а в Англии вышла биография Тома Стоппарда. Лев Оборин — о самом главном в книжном интернете.

1. Нобелевскую премию по литературе получила американская поэтесса Луиза Глик — автор не самый известный в России, так что для начала вот несколько ссылок на ее тексты: много стихов и биография на сайте Poetry Foundation, переводы на русский в «Журнальном зале» и «Воздухе» (поэма «Октябрь», написанная после 11 сентября 2001 года и переведенная Иваном Соколовым); уже после объявления лауреатства появились переводы Ольги Брагиной на «Полутонах». В The Guardian поэтесса Фиона Сэмпсон дает советы, с чего начать знакомство с Глик, если вы ее никогда не читали.

Русские книжные критики в основном высказываются о логике Нобелевского комитета: Анастасия Завозова, кратко характеризуя содержание лирики Глик как «не… то, что волнует кого-то сейчас, а за то, что волновало всех и всегда», говорит, что решение шведских академиков — «своего рода средний палец всем предсказателям, букмекерам и аналитикам» (как бы нам насолить букмекерам, думают, видимо, академики, давайте дадим премию Луизе Глик); Константин Мильчин приветствует аполитичность награждения: «очень важно, что Нобелевскую премию получила поэтесса, которая славится именно стихами, а не общественной позицией»; Галина Юзефович пишет о том же: «Выбрав лауреатом американку Луизу Глюк — белую цисгендерную женщину и, по сути дела, живого классика, — Нобелевский комитет фактически отказался солидаризироваться с какой-либо частью процессов, происходящих сегодня в мире, поставив тем самым литературу и служение ей выше мелочной злободневности». (Отдельно отметим полемику «Глюк или Глик».)

Русскоязычное поэтическое сообщество, с творчеством лауреатки знакомое чуть ближе, в оценке премии разделилось. Если, например, Лариса Йоонас пишет: «Наконец-то я читаю тихую, тонкую, глубокую поэзию, настоящую литературу, ту самую, о которой я все время думаю и все реже и реже читаю», то другие настроены куда скептичнее. «С моей точки зрения это плохое решение, потому что это слабый поэт, ещё слабее чем Тумас Транстрёмер, хотя такого же плана», заявляет Дмитрий Быков; «таких стихотворцев, как нынешний нобелевский лауреат, в любой уважающей себя литературе на индоевропейских языках… изрядное число», — считает Игорь Вишневецкий; в комментариях возникают имена русских авторов, гораздо более талантливых, чем Луиза Глик, — что вызывает в памяти бессмертное клюевское «Наши соловьи голосистей, ох, голосистей».

Для сравнения — реакция англоязычных коллег. На «Годе литературы» поэт и преподаватель Дерек Монг возводит творчество Глик к традиции американского конфессионализма и добавляет: «Сегодня — радостный день для американских поэтических кругов. В кои-то веки я просыпаюсь с хорошими новостями». В The New York Times Дуайт Гарнер, давний поклонник поэзии Глик, пишет: «Отчасти ее величие — в том, что ее стихи относительно доступны, но дойти до самой их сути невозможно; их смыслы перекликаются друг с другом, и в них можно надолго завязнуть»; здесь же он отмечает «мрачную интеллектуальность», «зверское остроумие» и «глубину чувства»: все это заставляет читателя постоянно возвращаться к стихам Глик. В The New Yorker Дэн Чиассон в экстатической статье объясняет, что поэтесса много десятилетий «обрисовывала для нас контуры нашей внутренней жизни»: «Ее поэзия захватывает и удивляет; она и интимна, и возвышенна; она по душе тем, кто читает только поэзию, и тем, кто поэзии почти не читает. Она достаточно разнообразна, чтобы угодить любому темпераменту, иногда в рамках одного стихотворения: вот строка для скептика, вот для простака. Если вы хотите знать, что значит влюбиться, сделать аборт, родить ребенка, всерьез заболеть, развестись, покупать сыр, полоть сорняки, сажать растения, оплакивать родителей и учителей, — все это вы найдете в стихах Глик».

2. 5 октября умерла старшая научная сотрудница петербургского Музея Анны Ахматовой Исанна Лурье. На «Кольте» ее вспоминает Полина Барскова: «Она была из тех, чьими усилиями Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме превратился в место памяти и в дом культуры, но не в унылом и одиозном советском смысле, а в прямом… <...> Когда ты приходишь в Фонтанный дом, всегда поражаешься — здесь всегда что-то происходит и готовится, здесь всегда кто-то куда-то торопится, и через сад несется крик: „Исанна Михайловна! Подождите!”. Вопрос смерти, как я теперь точно знаю, есть вопрос и грамматический: невыносимо сказать „была” о человеке, только что наполнявшем своими работой, заботой, улыбкой, сочувствием целый драгоценный микрокосм, который вдруг исчезает навсегда, уходит».

3. Вышел 51-й номер TextOnly: в нем есть стихи Виталия Пуханова, Алеши Прокопьева, Кати Сим:

В твоём сне окажется с полдюжины комнат
Как-нибудь променяю
Это дно леса на Беломорканал и клоаки

В ту трубу мы
Сбрасываем гостей

Счастливые местные жители

Выкрикивают приветствия
Озябшим рыбакам

Вся их родня, дети и внуки

Превратились в летучих мышей.

В прозаическом разделе — рассказ Юлии Кисиной (про несостоявшуюся дружбу с Зоей Космодемьянской), большое эссе Андрея Левкина о дворце Фридриха Великого, отрывок из нового романа Марии Галиной. В переводном разделе — поэты Украины, Зимбабве, Франции, Пакистана; в критическом — Максим Дремов оценивает стихи Дмитрия Герчикова о полицейском и судебном насилии, а Юлия Подлубнова пишет о «Центре гендерных проблем» Лиды Юсуповой.

4. Несколько интересных материалов на сайте журнала Prosōdia. Ирина Машинская пишет о поэзии Стиви Смит и ее переложениях, сделанных Марией Степановой; переводчик Дмитрий Канаев рассказывает о религиозных мотивах у испанского классика Хуана Рамона Хименеса: русская рецепция эту проблематику как будто обходит стороной. «Поэт пишет, что считает своим предназначением встретить бога, „возможного для поэзии”». Здесь же Канаев публикует свои переводы хименесовской духовной лирики:

Научи бога быть собой.
Со всеми, со всем, будь одинок,
насколько возможно.

(И, если последуешь своей воле,
то однажды сможешь воцариться
один, в центре собственной вселенной).

Один, сам с собой, грандиознее
и единей, чем прежний бог
твоей детской веры.

Кроме того, в «Просодии» Сергей Медведев интервьюирует художника Александра Флоренского, рассказывающего о своем опыте иллюстрирования поэзии Мирослава Немирова, Тимура Кибирова, Олега Григорьева: «Он часто бывал у меня в мастерской, а я у него на проспекте Космонавтов. Я счастлив, что дружил с таким гениальным человеком».

5. Фольклорист Андрей Мороз по просьбе «Ленты.ру» оценил «Русские народные пословицы и поговорки» Владимира Сорокина: «Сорокин подражает не собственно фольклору, не живой языковой традиции, а сборникам пословиц. А это, несомненно, отдельный жанр… <...> И далевское собрание пословиц очень авторское и по компоновке материала, и по комментариям. Так вот Сорокин в большей степени подражает Далю, чем фольклорному массиву. Он подражает литературе. У него присутствуют местами схожие комментарии, схожа структура сборника и даже его название». Здесь же Мороз размышляет о том, как литература расходится на цитаты, «входит в поговорку»: от Козьмы Пруткова до Венедикта Ерофеева и Джоан Роулинг.

6. В «Коммерсанте» Игорь Гулин пишет о переиздании дневников Юрия Нагибина — которые, как теперь ясно, остались его главным произведением. Нагибин сознавал, что так будет, думал, что дневник — его последний шанс на «место в вечности», и сам подготовил его к публикации. Выход дневника в 1995-м стал «почти сенсацией»: «Выяснилось, что этот умеренный писатель всю жизнь терпеть не мог советскую власть, считал большую часть собственной работы безнадежной халтурой, записывал неприглядные подробности своей и чужой интимной жизни, скрупулезно фиксировал всевозможные мелкие подлости и падения знакомых, был, несмотря на все триумфы, обижен на весь мир. Он от души презирал народ, трудовые и боевые подвиги которого время от времени воспевал, презирал начальство, с которым волей-неволей был на короткой ноге, презирал творческую интеллигенцию... в представителях которой, за редкими исключениями, видел таких же карьеристов, выкручивающихся в утомительной погоне за крохами славы».

Гулин показывает, как дневник Нагибина становится хроникой самокопания — и отчаянной попыткой выжать из своего дара что-то большее, чем ему было органически доступно, нагнать «масштаб личности» за счет критики окружения и безжалостности к самому себе. «В 1955 году тридцатипятилетний Нагибин формулирует: „чтобы узнать себя по-настоящему, надо узнать себя жалким”. <…> Явить себя разочарованным циником, человеком презрительным и двуличным — все это легче, чем явить себя человеком, у которого все не очень получилось. В том числе не очень получилась и последняя попытка, отбросив весь нажитый скарб, пролезть-таки в игольное ушко большой истории литературы. Именно эта честность и сработала». 

7. Две краудфандинг-кампании, которые неплохо было бы поддержать. Свою страницу на Patreon завела Русская виртуальная библиотека — портал с научно подготовленными и выверенными сетевыми изданиями классики. «У библиотеки амбициозные планы, — рассказывает в фейсбуке основатель РВБ Евгений Горный. — Например, только что начатый совместный с коллегами из Пушкинского Дома проект по электронному изданию новейшего академического собрания сочинения Лермонтова, с восстановлением цензурных купюр и расширенными относительно печатного издания комментариями. Также: издание академических собраний сочинений Чехова, Блока, Есенина, Ходасевича, многих других авторов XIX и XX веков. В более отдаленной перспективе — охват зарубежной литературы и открытие раздела „Критика и литературоведение”. Плюс — большой проект по охвату всей школьной программы. Отдельный проект — подготовка информационных страниц для важнейших произведений». Во всем этом теперь можно финансово поучаствовать.

Второй проект — издание первой на русском книги современного ирландского классика драматургии Мартина Макдоны. Книгу «Палачи» планируют совместно выпустить издательство «Союз печатников» (открывшееся при петербургском магазине «Свои книги») и Издательство Яромира Хладика. «Макдона — гений диалога, он обладает идеальным чувством фразы, интонации, живой речи, со всем ее сором и неправильностями, но главное — это его уникальное чувство смешного. Пьесы Макдоны совершенно свободны от „театральности”, ложного пафоса и, что особенно приятно, — от политкорректности», — сообщается на «Планете».

8. Вышла биография Тома Стоппарда, написанная Гермионой Ли; в The Guardian эту книгу рецензирует Кейт Келлауэй. Ли раньше выпускала биографии Эдит Уортон и Вирджинии Вулф. Со Стоппардом, человеком очень закрытым, любому биографу приходится непросто. Ли придает истории его жизни композиционную структуру: начинает «с отрыва от чешских корней, с неполного знания о своем еврействе» (Стоппард только в 1993 году узнал, что его ближайшая родня — тетки, дедушки и бабушки, прабабушка — погибла в нацистских концлагерях), а заканчивает «принятием всего этого — результатом чего стала великолепная пьеса „Леопольдштадт”, выпущенная в начале этого года». Сам факт, что Стоппард остался жив, — чудо: его родители перемещались по миру, вырываясь из заграждений и из-под бомбежек. Взрослым Стоппард начал «носить свою английскость» как защиту, «как пальто» (Келлауэй увязывает с этим стоппардовскую безукоризненную манеру одеваться). Отдельный сюжет биографии — политические взгляды драматурга, с годами все более либеральные: в 1980-е он поддерживал Тэтчер, затем голосовал за лейбористов, зеленых, либерал-демократов. Политика в жизни Стоппарда тесно связана с театром: он дружил с Вацлавом Гавелом и много лет поддерживал Белорусский свободный театр — все это Гермиона Ли аккуратно протоколирует. Впрочем, она не только биограф: по мнению Келлауэй, она мастерски анализирует пьесы Стоппарда (такие как «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» и «Аркадия»), и поклонники драматурга смогут узнать из этих интерпретаций много нового.

9. В Time Аннабель Гуттерман рассказывает, как апокалиптическая проза Румаана Алама стала для нее источником утешения. В романе «Пусть мир подождет» (скоро выйдет его экранизация с Джулией Робертс и Дензелом Вашингтоном в главных ролях) две семьи застревают на Лонг-Айленде, когда во всем Нью-Йорке отключается электричество. «Отрезанные от привычной коммуникации с миром, четверо взрослых и двое детей остаются лишь друг с другом и со своими страхами» — в общем, история о том, как легко погрузить современного человека в Средние века. Это чувство оказалось Гуттерман знакомо: недавно после серьезного шторма она ходила по дому, пытаясь узнать мировые новости — что там ковид? как там в Бейруте? — а новости не загружались. Фрустрированная всем происходящим в мире и в Америке в частности, она дала себе зарок не читать таких книжек — но роман Алама ее неожиданно успокоил. «Аламу удается показать сюрреалистическую нормальность жизни в кризисных условиях, поставить рядом таинственный ужас — и долгие безмятежные дни, в которые герои нарезают сыр бри для бутербродов, которыми будут угощаться у бассейна».