Ежи, лисицы и человек

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Невероятные приключения Антонио Грамши в России — сюжет, достойный еще одной романтической комедии Эльдара Рязанова. Чего стоят одни его отношения с тремя сестрами Шухт из близкого к социал-демократам семейства, до революции прожившего в Риме. Среднюю сестру, Евгению, он повстречал летом 1922 года в подмосковном санатории, и она сразу увлекла его своей большевистской решительностью. Через Евгению он вскоре познакомился с младшей сестрой, Юлией, — она сопровождала Грамши на собрания текстильщиков в Иваново-Вознесенске и была его переводчицей, а потом стала его женой и матерью двоих сыновей. Старшая, Татьяна, сблизилась с ним позднее прочих, в итоге больше десяти лет своей жизни посвятив заботе о его здоровье и наследии, а также обеспечивая ему контакт с внешним миром. В годы заключения почти вся его переписка шла именно через Татьяну, так как она была единственной из сестер, которая не только намеренно осталась в Италии после его ареста, но и ездила за Грамши по местам его заключения. Сегодня в итальянских книжных можно встретить популярные издания, которые, опираясь, впрочем, на источники, разгоняют популярное романтическое воображение историями о сардинском коммунисте и трех сестрах из постреволюционной Москвы.

Куда скромнее выглядит библиографическая сторона романа Грамши с Россией. По-русски, как можно догадаться, его тексты начали печатать еще при жизни. В 1920 году журнал «Коммунистический Интернационал» опубликовал его доклад о туринском движении фабрично-заводских советов (по-итальянски он вышел позднее). В 1922-м, в юбилейном номере «Правды» к пятилетию Октября, появилась его короткая статья о фашистском перевороте. Что касается его знаменитых «Тюремных тетрадей», то они на некоторое время физически оказались в Москве. После смерти Грамши в апреле 1937-го Татьяна Шухт забрала тетради, разобрала их, пронумеровала и переправила на хранение в СССР, а в Италию они вернулись уже незадолго до окончания войны. Однако первые фрагменты тетрадей были изданы в Советском Союзе лишь в 1959 году, составив третий том «Избранных произведений».

На этом фоне любопытно, что первой книгой Грамши, опубликованной на русском, стала не подборка рассуждений из тетрадей и не сборник политических статей, а рассказы о животных. В 1955 году Детгиз выпустил тоненький сборник «Ежовое дерево», предназначавшийся для читателей младшего школьного возраста. Фактически он представляет собой набор историй о ежах, лисицах и воробьях, изъятых из писем, которые Грамши писал своей семье — Юлии и сыновьям, из тюрьмы. Предисловие к рассказам написал Лев Кассиль.

К тому времени детская литература уже стала прибежищем опальных авторов. И хотя Грамши в опальных авторах не числился, проходя по разряду бравых коммунистов, павших жертвой фашистского режима, с его взрослыми текстами все было сложнее. «Тетради» с их неортодоксальными марксистскими интуициями, ремарками, требующими понимания итальянского контекста, и порой довольно темным терминологическим аппаратом требовали большой работы: комментариев, череды переводческих и редакторских решений. С детской литературой все обещало было быть проще, хотя с животными Грамши, как я покажу дальше, в итоге все равно пришлось чуть-чуть повозиться. Так или иначе, «Ежовое дерево» можно рассматривать как малоизвестный пример двух известных тенденций, характерных для детской литературы того времени: перевода и адаптации.

Некоторый поворот к переводной детской литературе, судя по всему, можно наблюдать вскоре после смерти Сталина. Уже в 1953 году Детгиз выпускает «Приключения Чиполлино» Джанни Родари, а также сборник его стихов «Здравствуйте, дети!» в переводах Маршака. В 1955 году, когда выходит «Ежовое дерево», в Детгизе организуют самостоятельную секцию переводной литературы, а еще принимаются переводить авторов из Польши, Чехословакии, Румынии и Болгарии. Самым же знаковым событием того года становится запуск знаменитой серии «Библиотека приключений»: за 1955–1959 годы в ней выходит двадцать томов. Немалая часть этих книг выходила по-русски не впервые, однако именно эта серия подарила советским читателям канонические издания Твена, Фенимора Купера, Дюма, Конана Дойла, Жюля Верна и Стивенсона.

Что касается адаптации, то это давняя практика, ведь в России детские переделки взрослых книг распространяются со второй половины XIX века (достаточно вспомнить толстовского «Робинзона»). Широко известны советские адаптации, вышедшие далеко за содержательные границы оригинала и снискавшие себе народную любовь вроде «Буратино» или «Волшебника Изумрудного города». Однако наиболее распространенной формой адаптации литературного текста для детей был пересказ. В числе известных образцов можно припомнить уже «Робинзона» в пересказе Чуковского и пересказы Заболоцкого («Гулливер», «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Тиль Уленшпигель»).

Случай адаптации историй, написанных самим Грамши, на фоне этих примеров, конечно, может показаться проходным, но оттого не менее любопытным. Ведь почему вообще тексты нуждаются в адаптации? Если это взрослая литература, изначально не предназначенная для детского читателя, то из нее надлежит сделать литературу детскую. Если текст повествует о совсем далеких сюжетах (это особенно касается переводной литературы), то его нужно либо локализовать, либо некоторым образом представить, пояснить или одомашнить иное время, место и быт. В конце концов, текст может быть написан сложно или туманно, оказаться слишком длинным, слишком сложным по логике повествования и переплетению линий, из-за непонятных отсылок, непонятных слов и так далее. Но ничего этого у Грамши в письмах нет. Они с самого начала были обращены к ребенку, рассказаны просто и коротко, а их герои — ежи, лисицы, воробьи — были знакомы каждому советскому малышу.

Можно было бы предположить, что переводчик и автор адаптации, Николай Таманцев, специалист по французской литературе и доцент библиотечного института, решил попросту затушевать факт, что истории о животных — письма из заключения. С одной стороны, эта версия не подтверждается: Кассиль в своем предисловии отдельно оговаривает этот факт, да еще завершая фразу многозначительным многоточием («А написаны эти рассказы в тюрьме…»). С другой стороны, обработка действительно в основном смягчает эти истории, оберегая маленьких читателей от лишней жестокости. Но жестокости несколько иного рода. На это указывает сравнение рассказов как с оригиналами, так и с переводами самих писем, которые вышли уже для взрослых четырьмя годами позже.

Вот, к примеру, фрагмент оригинальной истории про ежей, которых Грамши как-то подобрал, приютив на участке рядом со своим деревенским домом:

Едва еж замечал ужа, он живо-живо вскакивал на свои четыре лапки и с большой отвагой бросался в атаку. Уж поднимал голову, высунув язык, и шипел; еж тихонько попискивал, придерживал ужа передними лапками, кусал его в затылок, а потом съедал кусочек за кусочком. Однажды эти ежи исчезли: наверняка кто-то забрал их, чтобы съесть.

В адаптированном варианте фрагмент про ужей пропущен, а в финале появляется лиса:

Жили они у меня недолго: наверно, их украла лиса, которая, как известно, охотится за ежами.

У Грамши ежи — зверята, которые охотятся и в то же время сами оказываются добычей. Только съели их, можно предположить, все-таки не животные вроде лис или волков, а сами жители бедной сардинской деревни. На Сардинии, кстати, ежатину действительно когда-то употребляли в пищу.

Примерно та же логика угадывается за изъятием целого фрагмента из письма о лисице. Грамши рассказывает сыну, как однажды видел лошадь с искусственным хвостом и искусственными ушами. Все дело в том, поясняет он в письме, что лисицы, как говорили в деревне, имели обыкновение караулить появление жеребят на свет, чтобы отгрызть у беспомощного детеныша еще мягкие хвост и уши. В советском варианте от письма остался лишь второй фрагмент — про прыткую лису, чей великолепный хвост торчит, как знамя.

Как можно понимать логику подобного рода изъятий?

Пожалуй, Таманцев обходится с этими текстами так, как иной раз обрабатывают фольклор. В случае с Грамши это особенно примечательно, так как его отношения с фольклором, сардинским языком и культурой носили особый характер. Еще в бытность студентом Туринского университета (Грамши учился на филолога) он просил родных собирать для него сардинские словечки и выражения, связанные с выпечкой хлеба. При этом к фольклору и диалекту он относился одновременно с горечью и теплотой. С одной стороны, сплав народной и миноритарной культуры, как бы дважды бедной, был частью его сардинского мира и, как сказали бы мы сейчас, его идентичности. С другой стороны, он был убежден в том, что она переродится — и должна переродиться — в рамках культуры национальной, итальянской, а затем европейской и мировой. 

Причем в каком-то смысле в фольклоре уже наличествует этот наднациональный — а значит, по Грамши, исторический — протоэлемент (история для него в пределе может быть только мировой). Он определял фольклор как «неудобоваримое скопление обломков всех концепций мира и жизни, сменявших друг друга в истории; причем от большинства из них только в фольклоре и сохранились уцелевшие, искалеченные и искаженные свидетельства». Очистить их от влияний мажоритарных культур и сохранить в этом первозданном виде (или, как мы сказали бы сейчас, «деколонизировать») было бы невозможно, так как первозданными они никогда не были. Кроме того, по Грамши это было бы политически вредно, потому что означало бы законсервировать их искалеченность, превратив в своего рода калейдоскопический узор, являющий миру свою декоративную расколотость. Посему если чувства его и были противоречивы, то выводы, как личные, так и политические, оставались тверды. Изучать фольклор стоило в первую очередь для того, чтобы его преодолеть, переработав в новую культуру, в которой исчезнет разрыв между интеллектуалами-космополитами с их занятиями философией и самыми бедными слоями населения, не владевшими грамотой, — разрыв, который для Грамши носил не менее классовый характер, чем пропасть между собственниками и рабочими.

Более того, в тюрьме Грамши и сам занимался обработкой, или даже адаптацией адаптации фольклора. В тюрьме он перевел с немецкого двадцать четыре сказки братьев Гримм (одну не до конца), причем переводил он эти сказки далеко не буквально. Он их актуализировал, кое-где итальянизировал и даже сознательно менял некоторые детали. Например, в его переводе Гензель (Джанино) говорит Грете (Гетине) не «бог нам поможет», а «и на этот раз как-нибудь выкрутимся». А в сказке «Двенадцать братьев» королева обещает сыновьям поднять на башне белый флаг, если родится мальчик, и красный, если девочка, и тогда им нужно будет бежать от смерти. У Грамши флаг смерти не красный (по цвету крови, как в сказке), а черный, то есть, надо понимать, не коммунистический, а фашистский. Такого рода обработка, в общем, созвучна не только отношению Грамши к фольклору, но и его отношению к переводу, который, по его разумению, предполагал адаптацию как перевод из одной культуры в другую.

Выходит, что Таманцев по отношению к текстам Грамши произвел почти ту же операцию, что Грамши — по отношению к братьям Гримм. Неслучайно одно из итальянских изданий помещает его переводы сказок рядом с историями о животных, называя и те и другие вместе «сказками свободы». Так что в каком-то смысле Таманцев, очистив эти истории от природно-деревенской жестокости бедной сардинской жизни и сделав рассказами о животных, просто перевел их на язык советской культуры как культуры национальной, но указывающий наднациональный путь. Здесь любопытна история с советской адаптацией сказки про мышку, рассказанной Грамши в одном из писем Юлии Шухт от 1 июня 1931 года.

В письме он просит Юлию прислать ему сказки Пушкина (заметим, тоже литературную обработку народных сюжетов) как бы для равновесия, в ответ делится сказкой, которую слышал у себя в сардинской деревне, и просит прочитать ее сыновьям Делио и Джулиано. В отличие от других историй о животных это уже действительно пересказ сардинской сказки. Это сказка с цепочной композицией вроде «Репки»: вылакав у младенца молоко, мышка хочет его вернуть и бежит к козе, коза даст ей это молоко, только если будет трава, траве нужна вода, но колодец разрушен и восстановить его может каменщик, которому нужны камни, а гора отказывается их дать, сокрушаясь, что некие дельцы вырубили на ней все леса и теперь ей не до того. Тогда мышь обещает, что когда младенец подрастет и возмужает, он непременно засадит гору новыми деревьями. Гора принимает ее слова на веру, дает камни и в итоге все заканчивается благополучно, как обещает мышь: став взрослым, тот самый младенец высаживает на горе леса, в низ задерживаются испарения и вода, и край процветает.

Адаптированная версия чуть более развернута и сделана похожей на привычную сказку: в ней появляются характерные обороты вроде «пожалела мышка гору» и диалог мышки с горой, которого в оригинальном письме нет. Грамши же, напротив, подчеркивает, что история сложилась «в краю, действительно опустошенном вырубкой лесов». Речь снова о Сардинии, леса которой в XIX веке подверглись массовой вырубке, — сюжет хорошо задокументированный. Сперва древесина шла на флот и на шпалы для железных дорог материковой Италии (саму Сардинию железная дорога тогда обходила стороной). Вскоре лес стал уходить и на крепь сардинских рудников, и на экспорт древесного угля, причем выгоду, как правило, получали приезжие спекулянты и концессионеры. Вслед за лесами менялся и водный режим: родники пересыхали, а в низинах множились болота, — так что голая гора и разрушенный источник в сказке Грамши вполне буквальны. Последствия этих процессов, определившие и пейзаж, и структуру хозяйства, и положение жителей на долгие годы вперед, можно наблюдать на острове до сих пор.

Тем заметнее, что делает с этой историей советская адаптация. Во-первых, Таманцев дает сказке характерный финал, который переходит в ее название: «Так человек изменил природу». Ничего подобного в оригинале нет: природе, разоренной людьми в погоне за прибылью, там скорее помогает мышь, в свою очередь призывая себе на помощь человека. Во-вторых, он универсализирует локальный сардинский сюжет, превращая его в «сказку» об отношениях человека и природы. В-третьих, в адаптации отсутствует финальная ремарка самого Грамши: «мышь осуществляет настоящую пятилетку» (слово «пятилетка» дано в транслитерации — piatilietca). Сразу после нее Грамши просит Юлию написать ему, какое впечатление сказка о вырубке лесов произвела на сыновей.

Почему же в советской адаптации не нашлось места для самого советского слова, да еще в тот год, когда как раз завершалась пятая пятилетка? Скорее всего, оно просто показалось Таманцеву слишком взрослым и к тому же выбивающимся из общего регистра рассказов о животных. Мы же можем предположить, что мышь, осуществляющая пятилетку, — фигура довольно ироничная. А ирония над всесоюзными стройками и планами преобразования страны, практически недопустимая уже с 1930-х годов, не спешила возвращаться в литературу.

Трудно сказать, счел бы Грамши, окажись он в конкретных обстоятельствах советских 1950-х, свою ремарку про мышь, осуществившую пятилетку, достаточно ироничной. Однако сам он писал об иронии и как об отстраненности художника, и как о классовой позиции интеллектуала, держащего дистанцию от народных чувств, как о симптоме невозможности создать демократическую культуру. В этом смысле советскую адаптацию он мог бы прокомментировать так:

«Ирония» уместна в литературе, чтобы обозначить отстраненность художника от чувственного содержания его создания; но в случае исторического действия элемент «иронии» был бы как раз слишком литературным (Тетради, 1, § 29).

Для своего времени публикация детских историй о животных и правда была действием историческим, а значит, по Грамши, никакой иронии не допускала.