«Это был нелегкий труд, и все время стояла скверная погода»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу. 

Советскому, а вслед за ним и российскому читателю творчество самого известного албанского писателя Исмаиля Кадарэ знакомо не так хорошо, как оно того заслуживает. Одной из причин этого стал разрыв отношений Албании и СССР, сделавший издание албанских книг в нашей стране невозможным почти на тридцать лет. Повезло еще, что в 1961 году в Москве успели, буквально заскочив в последний вагон, напечатать сборник поэзии Кадарэ «Лирика».

Ситуация изменилась только во время перестройки. В 1989 году в Советском Союзе издали самый известный роман Кадарэ — «Генерал мертвой армии». Но после этого наши издатели не слишком жаловали вниманием писателя, ставшего классиком при жизни: за последующие 35 лет на русский были переведены еще только два романа и несколько рассказов Кадарэ. Это лишь малая часть созданного им: полное собрание сочинений, изданное в Тиране в 2007–2009 годах, насчитывает 20 томов, а после 2009-го Кадарэ написал еще несколько книг.

Однако буквально неделю назад в Издательстве Ивана Лимбаха вышла дилогия, состоящая из романов «Дочь Агамемнона» и «Преемник» — как раз к отмечаемому сегодня 90-летию со дня рождения писателя. Но прежде чем рассказать об этих книгах, кратко остановлюсь на других произведениях Кадарэ, выходивших на русском языке.

Буду придерживаться хронологического порядка и начну с упомянутого сборника поэзии. Стихи в «Лирике» собраны разные. О родине и ее истории, о войне, о любви и временах года, о России и Москве — в 1958–1960 годах Кадарэ учился в Москве на Высших литературных курсах при Литинституте имени Горького (подробнее с деталями биографии Кадарэ можно познакомиться в статье Василия Тюхина, написанной полтора года назад, на смерть писателя). В сборнике немало стихотворений, выделяющихся необычным философским взглядом на вещи:

… Девушкам злая старуха-осень
Носить запретила открытые платья.
Как терпит она наготу деревьев —
Вот чего не могу понять я*.

Или:

Серое небо.
Туча находит на тучу.
И в мозгу толчея воспоминаний.
Сижу у окна,
И кажется мне —
Не хлопья падают с выси,
А тысячи писем,
Никогда не полученных писем*.

Есть в сборнике и идеологически выдержанные стихи о коммунизме и Ленине. Впрочем, их совсем немного: как раз в московские годы Кадарэ, проникнувшись духом оттепели (которая в Албании и не начиналась), стал отходить от приверженности канонам ортодоксального соцреализма.

Первый (по времени публикации) роман Кадарэ «Генерал мертвой армии» был написан в 1963 году. Его главный герой — итальянский генерал, который спустя почти двадцать лет после окончания Второй мировой войны едет в Албанию, чтобы найти там останки итальянских солдат и отвезти их на родину. В начале своей миссии он видит себя представителем великой цивилизованной державы, снизошедшим до толпы первобытных аборигенов. Но презираемые генералом «дикари»-албанцы преподают ему урок достоинства и великодушия. Избавление от иллюзий дается генералу нелегко, а порученная ему служба оказывается непомерно тяжела.

Генерал… наполнил рюмки.

— Вы слышали о том, что у ныряльщиков за жемчугом разрываются легкие, если они опускаются слишком глубоко? Вот так и у нас от этой работы разорвались души.

— Это верно, у нас разорвались души.

— Мы устали, — сказал генерал.

Его собеседник глубоко вздохнул.

— Мы смяты всего лишь тенью войны. А если бы это была сама война?

— Сама война? Может быть, нам было бы легче*.

Скупой рассказ создает ощущение недоговоренности, а тени прошлого и постоянная непогода — гнетущую, напряженную атмосферу. Однако подробно останавливаться на «Генерале мертвой армии» не стану, так как «Горький» о нем уже писал, и перейду к роману «Суровая зима», созданному через десять лет после «Генерала». Роман повествует об упомянутом разрыве между Албанией и Советским Союзом, случившемся в 1960–1961 годах. На фоне остальных книг Кадарэ «Зима» показалась мне неудачной: сравнивая ее с «Генералом», трудно поверить, что их автор — один и тот же человек. «Суровая зима» написана будто бы представителем соцреализма, которым Кадарэ-романист никогда не был: многословно, неспешно, с многочисленными штампами, искусственными диалогами, неуместным пафосом… Возможно, стилистическими изъянами русский текст обязан слабому переводу, но затянутость сюжета очевидна, ее на изъяны перевода не спишешь.

«Суровая зима» посвящена конкретным историческим событиям, и среди ее героев фигурируют такие политические деятели, как Хрущев или бессменный глава Албании в 1944–1985 годах Энвер Хо́джа. Однако в романе представлен односторонний, сугубо проалбанский взгляд на конфликт двух стран. Ничего не говорится о том, что одной из причин раскола стало неприятие Ходжей решений XX съезда КПСС, раскритиковавших культ личности Сталина: до конца своих дней албанский лидер оставался ярым сталинистом. Не зря Евгений Евтушенко писал в стихотворении «Наследники Сталина», опубликованном в «Правде» в 1962 году:

Он был дальновиден. В законах борьбы умудрен,
Наследников многих на шаре земном он оставил.
Мне чудится, будто поставлен в гробу телефон:
Энверу Ходжа сообщает свои указания Сталин.

Впрочем, назвать «Суровую зиму» однозначно комплиментарной по отношению к режиму Ходжи нельзя. Пожалуй, Кадарэ даже переступил грань дозволенного: после выхода романа в Албании его подвергли серьезной критике. Министр внутренних дел Кадри Хазбиу заявил: «Я прочитал сорок страниц и плюнул сорок раз». В итоге писателю пришлось подготовить исправленное издание книги, смягчив некоторые моменты. На русский язык переведен именно этот, второй вариант романа; но и в нем можно найти некоторую критику внешнеполитического курса страны и принятых в ней порядков.

Третий роман Кадарэ из числа тех, что выходили на русском, — «Дворец сновидений» (1981). О нем «Горький» также писал, поэтому и на этой книге остановлюсь лишь коротко. В противоположность реалистической «Суровой зиме» «Дворец» представляет собой сказочное повествование о могущественном учреждении, анализирующем сны подданных Османской империи с целью отобрать для султана главный сон, возможно, имеющий государственное значение. Однако сказка — ложь, да в ней намек: столичный Стамбул почему-то оказывается удивительно похож на Тирану, а Дворец сновидений — на здание ЦК Албанской партии труда. Да и порядки, принятые в империи, что-то напоминают:

Всю неделю во Дворце сновидений шли аресты. Основной удар пришелся на баш-эндероров [сотрудников отдела Главного сна. — А. Д.]. Тех из них, кто избежал тюрьмы, выгнали из отдела Главного сна и перевели в Селекцию, Экспедицию, а кого-то даже в Переписку. Одновременно из Селекции и Интерпретации стали отбирать людей, которые смогли бы занять освободившиеся места в опустевших кабинетах разгромленного отдела. Марк-Алем был одним из первых, кого выбрали для работы там. Спустя два дня, когда он еще не успел прийти в себя от произошедших изменений, его вызвали в дирекцию (где часть кабинетов тоже совершенно опустела, поскольку их обитатели отправились в тюрьму), чтобы объявить ему о назначении начальником баш-эндероров.

У российского читателя этот фрагмент в первую очередь вызовет ассоциацию с годами сталинского Большого террора. Но Кадарэ скорее намекал на установившийся в Албании режим, который носил схожие черты: как я писал, до конца правления Ходжи (а отчасти и после, до самого начала 1990-х) в стране царили сталинистские порядки, включая и применение незаконных методов следствия, и «раскрытие» крупных «заговоров» с вынесением высшей меры наказания их «руководителям»…

Кадарэ удалось издать «Дворец сновидений», усыпив бдительность цензуры переносом действия в Османскую империю конца XIX века и некоторыми другими ухищрениями; партийные цензоры проснулись, лишь когда тираж романа был уже распродан. Но никакие уловки не помогли бы напечатать в социалистической Албании написанный в 1985 году роман «Дочь Агамемнона». Постараемся понять почему.

На мой взгляд, точнее было бы определить «Дочь Агамемнона» как повесть, а не роман: он короткий, действующих лиц в нем немного, основная сюжетная линия одна, а действие занимает всего несколько часов, умещаясь в одно первомайское утро. События излагаются от лица молодого журналиста, влюбленного в Сузану, дочь одного из руководителей государства. Девушку вынуждают прекратить с ним отношения, по определенным причинам компрометирующие ее отца: тот получил повышение, возвысившись едва ли не до второго места в партийной иерархии, и то, на что раньше можно было смотреть сквозь пальцы, теперь оказывалось существенным.

«Эта жертва необходима», — произносит девушка в разговоре с героем. Слово «жертва» становится триггером, запускающим цепь мучительных раздумий о сути и смысле происходящего:

…кто был тот, кто приносит жертву, я или ее отец?! Порой мне казалось, что он, иногда — что я сам, а чаще всего, что мы оба.

Собираясь на первомайскую демонстрацию, журналист вспоминает о царе Микен Агамемноне, принесшем в жертву богам собственную дочь ради успеха похода на Трою. По легенде, это было сделано для того, чтобы успокоить ветра, препятствовавшие отплытию. Но герой романа, не удовлетворенный этим объяснением, перебирает и другие причины:

…схватка за власть, усиление позиций в руководстве, государственные интересы <…> Агамемнон, он чего хотел добиться две тысячи восемьсот лет назад? А чего хотел сегодня добиться отец Сузаны?

Наблюдая за демонстрацией с трибун, журналист вспоминает про еще одного правителя:

Приближался портрет Сталина, слегка покачиваясь в ритме шагов тех, кто его нес. Глаза его, со скрытой внутренней улыбкой, заполняли собой горизонт. Зачем ты принес в жертву своего сына, Якова…

На раздумья главного героя о цели всех этих жертв наслаиваются разные воспоминания и связанные с ними размышления о политическом режиме и его влиянии на общество. Герой вспоминает споры с дядей, ортодоксальным коммунистом. Чудовищную кампанию «против либерализма в культуре». Карьерные успехи своего бывшего коллеги Р. З., приспособленца, подлеца и ничтожества.

Очень важен взгляд героя: сближаясь по формальным признакам с номенклатурой (не просто же так он получает приглашение на демонстрацию — причем не на тротуар вдоль бульвара, куда тоже просто так не попадешь, а на трибуну, где место только избранным), он чувствует себя неуютно, стыдится своего положения и остро ощущает, что он в этом кругу чужой. И не хочет становиться своим.

В начале улицы Эльбасана по одному тротуару разрешался проход всем, а по другому, справа, шли только те, у кого были приглашения. Настоящий контроль должен был начаться намного дальше, а это был всего лишь первоначальный отсев. Тем не менее большинство приглашенных предпочитали уже сейчас отделиться от обычных прохожих, украдкой бросавших на них взгляды.

Я продолжал идти по общедоступному тротуару…

Несколько кордонов с проверкой документов, которые герой преодолевает по пути на трибуну, недвусмысленно подчеркивают дистанцию между «простыми» людьми, и избранными, приближенными к власти, — в числе которых поневоле оказался и он сам. Подытоживая к финалу романа свои раздумья, герой приходит к жутким выводам. Вот лишь некоторые из них:

Спаси, Боже, эту страну от усыхания жизни, воскликнул я вновь. Защити ее, не дай ей и дальше испепелять себя! Ведь то, чего не смогли сделать жара и азиатская пыль, она делает сама. <…> Сколько лет подобной засухи понадобилось бы для того, чтобы превратить жизнь в бесплодную пустыню? И все это лишь по одной-единственной причине: подобной увядшей, высохшей жизнью управлять намного проще.

Едва ли эти мысли понравились бы партийным идеологам, попади тогда текст романа в их руки (чтобы обеспечить сохранность рукописи, Кадарэ тайно переправил ее во Францию). Тем более что в нем немало и другой крамолы: чего стоит хотя бы вложенный в уста Вождя лозунг: «Мы будем защищать принципы марксизма-ленинизма, даже если нам придется есть траву», — яростно критикуемый главным героем.

Интересным приемом оказывается то, что ни у кого из действующих лиц романа, кроме Сузаны, нет имен. Сам главный герой безымянен, остальных же он называет максимум инициалами, иногда обходясь и без них. Сосед. Б. Л. Дядя. Р. З. Товарищ Х. Художник Т. Д, которого называли «одновременно и привилегированным, и преследуемым» (не на самого ли себя намекает здесь Кадарэ?). Подобное обезличивание придает трагедии героя универсальный характер, не давая воспринять ее как частную, случайную историю.

Хоть действие романа и происходит в Албании, многие его реалии очень хорошо знакомы и нашему читателю, заставшему годы застоя: «ежегодная рутина» демонстраций с портретами членов Политбюро и собрания трудовых коллективов, доклады с высоких трибун о формировании «нового человека» и «сияющих победах» социализма и «снабжение (то есть отсутствие такового) мясом»… Однако некоторые описания сегодня оказываются даже актуальнее, чем в то время:

То, что казалось нелогичным, невероятным и невозможным еще вчера, становилось реальностью завтра, чтобы послезавтра достичь совсем уж пугающей черты. <…> Ужаснее всего было принятие нашей психикой того, что до вчерашнего дня казалось невообразимой бедой. Посреди ямы образовывался еще более глубокий провал, и каждый думал: о нет, только не это, у всего должен быть предел, это уже настоящий кошмар! Но на следующий день кошмар занимал свое место в существующем порядке вещей и не производил ни на кого совершенно никакого впечатления. И хуже того: наше ослабевшее сознание пыталось найти какое-то ему оправдание.

Страшным в романе оказывается не только само по себе происходящее, но и порожденные им то ли апатия, то ли массовый психоз, парализовавшие оставшуюся волю к сопротивлению и уж тем более к протесту. Никто не задавался вопросом: да что же это происходит и почему? Никому даже в голову не могло прийти возмутиться происходившим, как не было смысла возмущаться раскатами грома.

(В этом месте вспоминается фрагмент из «Авиатора» Евгения Водолазкина, где пьяные матросы летом 1917 года просто так убивают мужа героини:

За своим горем она не понимала, какая вершится катастрофа, что расстреливать матросов — все равно что расстреливать морские волны или, допустим, молнию.)

В 2003 году Кадарэ пишет роман «Преемник», образующий с «Дочерью Агамемнона» дилогию; тогда же и были напечатаны обе книги. Главный герой «Дочери Агамемнона», журналист, в «Преемнике» появляется лишь ненадолго, в воспоминаниях Сузаны; центральным событием, вокруг которого закручивается действие, становится самоубийство (или убийство?) отца Сузаны — Преемника, которого стареющий Вождь прочил себе на смену.

Время действия романа явно не указано, но его нетрудно вычислить из текста: с осени 1982 по весну 1983 года. Среди героев нет ни одного конкретного исторического персонажа, однако их прообразы легко угадываются: так, в фигуре Преемника узнается Мехмет Шеху, бессменный председатель Совета министров Албании на протяжении 27 лет, который, по официальной версии, застрелился после конфликта с Ходжей. Имя, фамилия и некоторые детали биографии другого героя, Адриана Хасобеу, напоминают о министре внутренних дел (а позднее — обороны) Кадри Хазбиу, арестованном и расстрелянном вскоре после гибели Шеху. Ну а Вождь, разумеется, сам Энвер Ходжа.

Впрочем, не следует рассматривать «Преемника» как биографический роман: события из жизни Шеху и его товарищей по партии становятся для Кадарэ поводом не для детального описания их судеб, а для разговора о действительно важных для него вещах. О том, как власть меняет людей:

…она почувствовала, что не только его голос, но и слова, подбор их, темп речи и все остальное были совершенно другими. С этого момента и уже навсегда он, ее отец, стал совсем не тем, что раньше. Что значит быть преемником, не дано понять никому, только тому, кто им уже стал…

О подозрительности диктаторов:

Подозрения были самой священной частью в мозгу любого Вождя. Они были подобны своре собак, с которыми можно играть в часы одиночества. И горе тому, кто осмелится их коснуться!

О фанатичной готовности переступить через все что угодно ради идеи (следующий монолог принадлежит брату Сузаны):

Мой отец вот здесь, в этой комнате, мне угрожал: ты мой сын, но знай, что если ты предашь партию, я собственными руками надену на тебя наручники! И по его глазам я понял, что так он и сделает. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Он бы сделал то же самое, что сделал Авраам три тысячи лет назад, когда Бог велел ему принести в жертву своего сына.

О «новой генетике», «вынуждавшей сына предавать отца, отца — сына, жену — мужа».

О том, что страх делает с людьми:

Тем временем уборщики в актовых залах, распахивая двери и окна, чтобы их проветрить, удивлялись тому специфическому запаху, который там повсюду чувствовался. Это не был запах пота, или ног, или кисломолочный запах, характерный для одежды из домотканого сукна, что часто бывало после совещаний животноводов-передовиков. Это был другой запах, встречавшийся в последнее время все чаще и чаще, запах людей, испытывавших животный страх.

О попытках постигнуть причуды мышления диктатора, которые даже для его ближайших сподвижников нередко остаются тайной:

В этом-то и беда. Я совершенно ничего не понял… Все, что Он мне сказал в полночь, было так туманно. А то, что сказал потом, когда я вернулся, было еще непонятнее. Словно все это происходило во сне.

Вот что самое страшное, сказала жена. Он спит и держит вас всех в руках. Вы бодрствуете и не можете ничего понять.

О борьбе за власть:

Мы, Вожди и преемники, мы вместе, превратившись в одно целое, целуемся и вцепляемся друг другу в глотки, пытаясь убить друг друга с тем же неугасимым пылом.

(Вот уж прав был Бродский:

Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.

И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.)

О том, что иногда и для диктатора незнание лучше знания:

Открытие, сделанное им в последнее время, — о том, что знать все тайны вокруг себя — это, конечно, замечательно, но не знать их часто оказывается еще более замечательным, — это открытие, казалось, подействовало на него успокаивающе. <...> Он понятия не имел о том, что произошло в доме Преемника в ночь перед рассветом 14 декабря. И раз уж он сам не знал, то пусть хоть тысяча лет пройдет, никто этого не узнает.

О том, как изощренно архитектор, строивший для Преемника виллу, отомстил ему за нанесенное оскорбление. Или не отомстил?.. Загадочные метаморфозы времени и встающие то тут, то там смутные тени производят жутковатое впечатление, которое усиливается пронизывающими роман загадками, тайнами и намеками, многие из которых так до конца и не разъясняются. Что ж — если даже ближайшие соратники Вождя не всегда понимали суть происходящего, то где уж нам, простым читателям?..

Он уже готовился лечь, даже не поужинав, когда его позвали к телефону. Вождь дожидался его в своем кабинете. Глаза у него были совершенно мутные. Речь и того хуже. У меня есть скверные предчувствия относительно того, что должно случиться сегодня ночью, сказал он. Поэтому я тебя и вызвал. Только тебе я доверяю. Что он от него требовал, было не вполне понятно. Чем сильнее Адриан Хасобеу пытался сосредоточиться, тем меньше понимал. Ему нужно было пойти в дом того, другого. И попытаться узнать, что случилось… Только ты сможешь это сделать.

(Какая перекличка с «Мастером и Маргаритой»!

— И я сам того же мнения. Вот поэтому я прошу вас заняться этим делом, то есть принять все меры к охране Иуды из Кириафа.

— Приказание игемона будет исполнено, — заговорил Афраний, — но я должен успокоить игемона: замысел злодеев чрезвычайно трудно выполним. Ведь подумать только, — гость, говоря, обернулся и продолжал: — выследить человека, зарезать, да еще узнать, сколько получил, да ухитриться вернуть деньги Каифе, и все это в одну ночь? Сегодня?

 — И тем не менее его зарежут сегодня, — упрямо повторил Пилат, — у меня предчувствие, говорю я вам! Не было случая, чтобы оно меня обмануло, — тут судорога прошла по лицу прокуратора, и он коротко потер руки.

— Слушаю, — покорно отозвался гость, поднялся, выпрямился и вдруг спросил сурово: — Так зарежут, игемон?

 — Да, — ответил Пилат, — и вся надежда только на вашу изумляющую всех исполнительность.)

Среди книг, о которых я рассказал, веселых нет. Даже природа работает на настроение: хмурое небо или дождь — наиболее частые декорации, в которых разворачивается действие этих романов. Вот характерное описание из «Преемника»:

Одно и то же пустое декабрьское небо простиралось над ними так безнадежно тоскливо, словно под ним не одна, а сразу две зимы вертелись и выли серыми волками.

Кадарэ как писателя более всего интересовали такие темы, как суть и механизмы авторитарной власти, взаимоотношения вождя с сановниками, сановников с народом и друг с другом, страх, разъедающий общество, достоинство личности, вечные ценности человеческой жизни… Эти вопросы будут занимать читателей всех стран еще долго — как минимум столько, сколько в мире будет существовать государство и диктаторская власть.

Писать о таких вещах непросто. Эпиграфом к роману «Генерал мертвой армии» стоят слова:

Примите!
Это был нелегкий труд, и все время стояла скверная погода.

Думаю, эти строки можно было бы предпослать и остальным книгам Исмаиля Кадарэ.