Дискурс о щедрой дружбе между культурами

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Лин Хеджинян, Рон Силлиман, Майкл Дэвидсон, Барретт Уоттен. ЛЕНИНГРАД. М.: Носорог, 2026. Перевод с английского Ольги Соколовой, Ивана Соколова, Руслана Миронова, Владимира Фещенко

— Владимир, начнем с короткого экскурса в историю этой книги. Не могли бы вы кратко рассказать о ее авторах и тех принципах, которыми они руководствовались, работая над текстом?

— Эта книга стала творческим результатом поездки четырех американских поэтов, представителей «языковой школы», в Ленинград по приглашению Аркадия Драгомощенко. Приглашение это, в свою очередь, было плодом многолетней дружбы Драгомощенко и Лин Хеджинян. На гребне волны перестройки и практически на излете советской эпохи, в августе 1989-го, состоялась конференция «Поэтическая функция: язык, сознание, общество», на которой собрались поэты, лингвисты и философы. Творческий отчет об этом событии и лег в основу «ЛЕНИНГРАДА». Но результат получился неожиданным для самих авторов: из дневниковых записей, фотографий, артефактов и воспоминаний по горячим следам сложился формат авангардного травелога, в котором четыре поэта в равной мере описывают свой опыт столкновения с советским бытом и андеграундным бытием ленинградской богемы. В сущности, это антропологический эксперимент, попытка зафиксировать поэтическую коммуникацию между странами и культурами, находящимися по разные стороны исторических баррикад, но уже в моменты приоткрытия дверей между советским и западным мирами. Вояж «языковых поэтов» состоялся буквально накануне падения Берлинской стены, и книга писалась под знаком «разрушения стен» в открытом пространстве-времени общения американских и русских интеллектуалов. «ЛЕНИНГРАД» вышел через полтора года, в 1991-м, в небольшом калифорнийском издательстве Mercury House.

— Нужно сказать, что над книгой работали сразу несколько переводчиков и каждому автору достался собственный «проводник». Общались ли переводчики между собой в процессе работы? Как вообще был выстроен этот процесс?

— Известно, что над переводом «ЛЕНИНГРАДА» начинал работать Аркадий Драгомощенко сразу после его выхода в начале девяностых, но, кажется, тогда не сложилось. Сейчас, когда «языковая школа» уже хорошо представлена русскоязычной читательской публике, назрел черед и этой важной книги. У меня возникла идея, что у книги должно быть ровно четыре переводчика, чтобы «отзеркалить» четверичность авторства самого оригинального издания. Соответственно, каждый из фрагментов конкретного автора был переведен конкретным переводчиком. Причем я предложил перевести именно тем коллегам, которые лучше всего знают своих авторов: Иван Соколов перевел до этого книгу Рона Силлимана «You», Руслан Миронов переводил тексты Майкла Дэвидсона для нашей антологии «От Черной Горы до Языкового письма», Ольга Соколова, тоже переводившая для антологии, взялась за женский голос Лин Хеджинян, а я — за Барретта Уоттена, избранное которого «Не то = Not This» я выпустил в московском издательстве «Полифем». Как редактор-составитель русского издания «ЛЕНИНГРАДА» я решил не вмешиваться в стилистику каждого переводчика, чтобы звучало четыре разных свободных голоса. Но в процессе легкой редактуры мы, конечно, обменивались с переводчиками своими мыслями. В частности, по поводу некоторых реалий и персоналий, упоминаемых в книге, надо сказать, что многие из них не вполне расшифрованы авторами и приходилось восстанавливать контекст ленинградской официальной и неофициальной культуры конца восьмидесятых. Руслан Миронов, заставший тот Ленинград, щедро делился своими знаниями и догадками. Помогал нам с консультациями и Барретт Уоттен, у которого сохранился отдельный архив из той поездки. Так что наш перевод «ЛЕНИНГРАДА» — это тоже особое коммуникативное и коллаборативное событие.

— Что оказалось самым сложным во время этой работы?

— Особых сложностей не было. Мы дружим и общаемся с самими авторами — Барреттом, Роном, Майклом, общались и с Лин до ее ухода в 2024-м. Мы хорошо знакомы с их поэтикой и их языком. И это залог удовольствия в переводческой работе над русскоязычным изданием. Как я уже сказал, в книге немало закодированных, неэксцплицированных моментов, относящихся к среде ленинградского авангарда тех времен. Например, в нескольких местах упоминается художественная тусовка вокруг Энвера Байкеева, о которой сейчас уже не так-то просто разузнать. Повсюду в книге встречаются указания на архитектурные объекты тогдашнего Ленинграда, которые сейчас выглядят иначе, — надо было напрячь воображение, чтобы распознать их. Но с помощью разных коллег почти все удалось прояснить и указать об этом в примечаниях.

— Нам бесконечно повезло, что часть авторов этой книги до сих пор здравствует. Как они отнеслись к идее русского издания?

— Все отнеслись с большим энтузиазмом. Лин, увы, уже не узнала об этом проекте, но остальные трое авторов выразили поддержку. Барретт делился разными комментариями, фотографиями и документами из своего архива. А также написал концептуальное послесловие к русскому изданию, связав между собой два контекста — позднесоветский и современный. 

— Если говорить о контексте: поездка американских поэтов в Ленинград произошла на рубеже перестройки, когда культурные контакты между СССР и Западом начали стремительно активизироваться. Насколько этот исторический момент важен для современного читателя?

— Этот контекст я вкратце описываю во вступительной статье к «ЛЕНИНГРАДУ». О нем также можно узнать из статьи Барретта Уоттена «Практическая утопия языкового письма», опубликованной в журнале «Новое литературное обозрение». Действительно, эта книга — документ одновременно исторического разлома и опыта наведения транскультурных мостов над этим разломом. Культурные связи активизировались тогда и на официальном уровне (см., например, вышедшую в 1988-м в госиздательстве «Молодая гвардия» антологию «Двойная радуга. Русско-американский поэтический мост», а также телемосты между советскими и западными журналистами), и на полуофициальном (см. переводы новейшей американской поэзии в самиздатовских журналах «Часы», «Предлог», «Митин журнал»). Этот период от нас сегодня уже кажется слишком далеким, вплоть до того, что восьмидесятые становятся сейчас объектом культурной археологии. Кстати, книга «ЛЕНИНГРАД» может послужить для современного читателя отличным проводником в археологию повседневности перестроечного быта и ленинградской неофициальной культуры. Да и вообще постсоветского сознания в восприятии иностранцев. Между прочим, этот травелог с его документальными диалогами можно рассматривать как прекрасную иллюстрацию теории распада советской формации Алексея Юрчака, описанной им в книге «Это было навсегда, пока не кончилось». Ведь «ЛЕНИНГРАД» — о том, как в микротрещинах официального дискурса и в карнавализациях неофициального ломалась социалистическая идеология, а пришельцы извне (американские поэты) своим ошеломленным свидетельством лишь подталкивали эти сдвиги. Возможно, что-то подобное когда-то случится и с нашей застоявшейся эпохой нулевых — двадцатых, а пока эта книжка читается сегодня как глоток свободного дискурса о щедрой дружбе между культурами невзирая на политические распри. 

— Как бы вы определили жанр этой книги? Это коллективное эссе, экспериментальный роман или нечто иное?

— Это, быть может, уникальный образец такого жанра, как коллективный травелог (именно так его определяет Барретт Уоттен в своей части — «коллективный травелог о Советском Союзе»). Самое близкое этой книге в русской литературе, пожалуй, «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова, но там двойное авторство, а в нашем случае — четверное, то есть поистине совместный эксперимент путевого письма. Как и в случае с другими текстами «языковой школы», этот текст пишется поверх жанров, здесь есть и эссеизм, и поэтический ритм (особенно в части Рона Силлимана), и социальная критика, и теория поэтического языка. С позиции современности можно назвать его и автофикшном, ведь в нем есть и биографическое, и воображаемое, и они особым образом взаимодействуют.

— Известно, что Лин Хеджинян долгое время работала с русской поэзией и сотрудничала с Аркадием Драгомощенко. Чувствуется ли в книге влияние русскоязычной экспериментальной поэтики — или, наоборот, это взгляд извне, позволяющий увидеть Ленинград и Советский Союз иначе?

— Да, Лин переводила новейшую русскую поэзию на английский, в большей степени Аркадия Драгомощенко, но не только. И об этой взаимной переводимости идет речь и в этой книге, и в хеджиняновской поэме «Охота». Но есть здесь и другой слой культурных интертекстов — переклички с историческим русским авангардом. Вот эти влияния — русского футуризма и формальной школы — ощущаются буквально на каждой странице травелога. Это постоянная рефлексия над формой письма, формой как таковой. Поэтому Шкловский тут — один из персонажей-призраков, мерцающих в разговорах о поэтике. Это, конечно, взгляд извне (та самая бахтинская «вненаходимость»), но сквозь призму формалистской оптики, сквозь призму русской литературной теории. Как пишут авторы: «понятия, введенные Виктором Шкловским — „обработка словесных материалов“, „остранение“, „семантический сдвиг“, — выступали для нас не просто вопросами искусства, но проблемами этического порядка: для нас важен смысл творческого действия в каком-либо контексте (литературном, общественном), который нельзя представить во всей полноте».

— Кстати, стоит обратить внимание на то, что русское издание получило новое название. Как бы вы объяснили этот ход?

— По воспоминаниям самих авторов, первоначально книгу предлагалось назвать THIS TIME WE ARE BOTH. Эта фраза стала крылатой среди американских поэтов во время и после их визита в Ленинград. На одном из стихийных квартирников им попалась картина художника Остапа Драгомощенко (сына Аркадия), изображающая фигуры двух мужчин. Картина называлась «Теперь их двое». Лин, Барретту и другим понравилось это название, так как оно удачно описывало ситуацию всего их русско-американского рандеву, когда русский и американский поэт смогли сидеть за одним столом. Хеджинян решила немного сместить дейксис от третьего лица к первому и перевела фразу на английский как This time we are both («Теперь нас двое» или «Теперь мы оба»), имея в виду соединение двух поэтических традиций и сообществ в одном хронотопе Ленинграда-89. Фраза эта разносится дальше, передавая символизм русско-американской дружбы: она возникает в «русской» книге Лин «Охота», причем именно ей открывается первая глава; она же появляется на обложке музыкального альбома Rova Saxophone Quartet 1991 года вместе с другими двумя картинами Остапа Драгомощенко из той же серии; и она же фигурирует в названии книги Кларка Кулиджа, написанной в 1991 году, но изданной позже. Однако по какой-то причине четверка авторов «ЛЕНИНГРАДА» выбрала в итоге другое название для своего советского травелога, более привязанное к месту событий. Книга вышла под названием Leningrad: American Writers in the Soviet Union.

В обсуждениях по поводу русскоязычного издания Барретт Уоттен предложил реактуализовать название по сравнению с оригинальным, чтобы не делать из него меморабилию, а скорее переназначить контекст восприятия-прочтения. Поэтому по-русски я предложил назвать книгу «Leningrad-89. Американские поэты в остраненной стране», чтобы было указание и на исторический контекст, и на сущность этого странного текста. Знакомство с Россией произвело на авторов, «очарованных странников», эффект остранения. Они сами остраняют русскую традицию остранения, идущую от Шкловского и русской литературы, классической и авангардной. Как описывала позже это впечатление Лин Хеджинян: «в результате — влекущее и сбивающее с толку, несколько даже наводящее ужас чувство, забирающее тебя с головой… Это не поддается никакому объяснению — так же, как не поддается объяснению большая часть того, что я испытала». Аркадий Драгомощенко стал для «языковых поэтов» Вергилием в этой «остраненной» стране, гостеприимным и единосущным поэтом, лучшим другом, собеседником и проводником в русско-американском литературном транзите.

— Давай позволим себе немного пофантазировать. Если бы появилась возможность создать своего рода «обратную» версию этой книги — например, если бы поэты из Советского Союза приехали в США и написали коллективный текст, — кто мог бы стать его авторами? И какой город, на ваш взгляд, мог бы стать главным героем такой книги?

— Кажется, ничего подобного в обратную сторону никогда не случалось. Шестидесятники (Евтушенко и Вознесенский), ездившие в США еще с семидесятых, были далеки от освоения чужого опыта, и настоящего межкультурного диалога тогда не состоялось. Поэты-метареалисты, в том числе Драгомощенко, много путешествовали по Америке (некоторые, как Кутик, в итоге там обосновались), но почему-то до травелогов дело не доходило. Были совместные проекты с американцами (антологии, конференции, взаимные переводы), но не общие тексты. Хотя попытки коллективного письма были метареалистам не чужды (см. клуб эссеистики и коллективной импровизации Михаила Эпштейна), но какого-то общего текста тоже не возникло. Казалось бы, русский коллективизм мог бы тут сработать продуктивно. Но большей коллаборативностью отличались именно американские поэты «языковой школы». Какой город мог бы стать героем такого гипотетического русскоязычного поэтического травелога? Наверное, Нью-Йорк или Сан-Франциско — место рождения сильных поэтических школ в современной американской литературе. 

— Год за годом мы расширяем наши представления о новейшей американской литературе, и прежде всего о поэзии. Издание «ЛЕНИНГРАДА» — еще один шаг в освоении этого культурного контекста. На ваш взгляд, каких книг нам по-прежнему не хватает? Над чем лично вам было бы интересно поработать дальше?

— В последнее время на русском вышло довольно много сборников американских современных авторов. Русскоязычный читатель имеет теперь обширное представление о «языковом письме». Мной, в частности, подготовлены избранные Хеджинян, Уоттена, Харриман, совместно с Яном Пробштейном издана солидная антология новейшей поэзии США. Некоторых авторов, близких мне, хотелось бы в будущем видеть отдельными изданиями — Роберта Крили, Сьюзен Хау, Пьера Джориса, Джона Эшбери, а также моих знакомых русско-американских поэтов Матвея Янкелевича и Евгения Осташевского. Было бы полезно выпустить книгу эссеистики Лин Хеджинян, так как ее теория открытого текста («отрицания замкнутости») и поэзии как исследования краеугольна для актуальной поэтики. И еще явно не хватает русскоязычной книги Марджори Перлофф, исследовательницы всего современного мирового авангарда и во многом проводницы русско-американских обменов в области новаторской поэтики.