Директива об «Улитке»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

«С этой высоты лес был как пышная пятнистая пена; как огромная, на весь мир, рыхлая губка; как животное, которое затаилось когда-то в ожидании, а потом заснуло и проросло грубым мохом. Как бесформенная маска, скрывающая лицо, которое никто еще никогда не видел».

Первые строки «Улитки на склоне» можно долго перекатывать во рту, произносить с разным выражением, повторять их как мантру, как заговор, шептать про себя, удивляясь, сколь идеально выдержаны созвучия, сколь округл, сам на себя замкнут и самодостаточен этот первый абзац, один из лучших зачинов советской прозы шестидесятых. Кто бы мог начать повествование так же эффектно, не боясь осуждения за беспредметность и размытость? С первых же слов настраивая читателя на совершенно особое, обособленное, чуждое всему повествование.

Путь «Улитки на склоне» к читателю был труден. В сборник «Опыт академического издания» вошла подробнейшая статья Светланы Бондаренко «История Улитки» о злоключениях повести на пути к полной публикации. Ограничимся для понимания основными вехами:
– 1966 год: публикация глав о Лесе (линия Кандида) с небольшим предисловием авторов в сборнике «Эллинский секрет», Ленинград;
– 1968 год: публикация глав об Управлении (линия Переца) с предисловием Ариадны Громовой в двух номерах журнала «Байкал», Улан-Удэ;
– 1972 год: публикация глав об Управлении в сборнике «Улитка на склоне», Франкфурт-на-Майне;
– 1981 год: публикация глав о Лесе под заглавием «Лес», Энн-Арбор;
– 1984 год: публикация глав об Управлении под заглавием «Улитка на склоне», Нью-Йорк;
– 1988 год: первая ПОЛНАЯ публикация повести «Улитка на склоне» в пяти номерах журнала «Смена», Москва;
– 1989 год: первая полная книжная публикация повести в авторском сборнике Стругацких «Волны гасят ветер», Ленинград.

Как видим, между публикацией первых глав и выходом полного текста «Улитки на склоне» прошло более двадцати лет. История не уникальная, для произведений Стругацких — тем более. Некоторые их вещи так же лежали в столе по пятнадцать-двадцать лет без возможности быть опубликованными. Тем сильнее каждый раз удивление при перечитывании практически каждого творения Стругацких. Мало того, что эти тексты не стареют и свежи, как и в первый раз, они остаются совершенно вневременными. Трудно объяснить, откуда в середине шестидесятых братья нахватались столь шикарных прогрессивных литературных приемов, что даже на фоне оттепельных нововолновых советских шестидесятников читались как натуральные пришельцы из будущего.

Среди произведений Стругацких есть повести и романы, не входящие ни в их «Полуденный» утопический цикл о будущем человечества, ни в «понедельнично-субботнюю» дилогию (или трилогию) о буднях сотрудников НИИЧАВО. Именно в этих внецикловых вещах и начинается самое интересное: братья позволяют себе уйти в полный эксперимент. И самая странная из этих вещей, до сих пор мало кем до конца однозначно понятая и разложенная по полочкам, — повесть «Улитка на склоне».

Во многих произведениях Стругацких присутствует Грань. В «Пикнике на обочине» это граница между городом и Зоной, в «Гадких лебедях» — между городом и лепрозорием мокрецов, в «Граде обреченном» — между городом и тем, что за обрывом. В то же время из других вещей Стругацких можно увидеть, что эта постоянно присутствующая у авторов Грань — скорее ментальная, философская. Это грань человеческого понимания и разумения. Здесь они вплотную подходят к идеям Станислава Лема о принципиальной невозможности контакта с чужеродным, суть непознаваемым для человека. В «Улитке на склоне» такая Грань проходит между бескрайним и закрытым для всего остального мира Лесом и находящимся на утесе Управлением по делам Леса. 

Парадокс, но главный герой лесных глав «Улитки на склоне» Кандид ступил за Грань, не желая того. По дурацкому стечению обстоятельств он попал в деревню в глубине Леса, совершенно случайно оказался в самом сердце лесных секретов, но мало что понял и стремился лишь вернуться к своему привычному миропорядку. На другой стороне — Перец, «лишний человек» в Управлении, постоянно ноет, что болен тоской по пониманию, то стремится в Лес, то хочет убежать от него подальше. На том этапе развития (историческое время в «Улитке на склоне») человек у Стругацких совершенно не готов заглянуть за грань понимания, ибо ничего полезного и понятного он там для себя не обнаружит, а если и заглянет, то порядком ужаснется. (Заодно заметьте, как прихотливо сливаются в нарративном пространстве Управление из «Улитки…» и Лемовская бюрократическая антиутопия из «Рукописи, найденной в ванне».)

Зыбкая структура и ненадежная повествовательная техника «Улитки на склоне» вытворяют с памятью читателя удивительные вещи и способствуют появлению, назовем их так, «апокрифов». Если после первого прочтения много лет назад я в общих чертах мог пересказать сюжет повести и даже вспомнить кое-какие основные сцены, то с течением времени некоторые эпизоды оказались натурально вытеснены и заменены чем-то другим, увиденным ли во сне, самостоятельно ли выдуманным… Я совершенно выкинул из памяти финалы двух сюжетных линий «Улитки…» и присочинил свои собственные, долгое время пребывая в полной уверенности, что так оно и было: Перец у меня в конце, тихо-мирно сидючи туманным утром у обрыва, встречал наконец вышедшего на зарядку директора, а Кандид в это самое время карабкался вверх по утесу со скальпелем в зубах разуплотнять управленческую антиутопию. Стоит ли уточнять, что ничего общего с авторским текстом эти финалы не имели и самоликвидировались после второго же прочтения. Но запомнились надолго.

Уверен, почти каждый вдумчивый читатель Стругацких согласится, что главное в их произведениях открывается далеко не с первого раза, а лишь после второго-третьего подхода к тексту, причем между подходами должно пройти порядочно времени, в идеале — несколько лет. Поверьте, это очень важный момент: по прошествии времени тексты Стругацких имеют свойство сильно менять свои характеристики. Конечно же, дело в самом читателе, в его восприятии, в самих текстах, естественно, мало что меняется (немного меняется на самом деле, если читать сначала выверенные и согласованные с Борисом Стругацким в девяностых так называемые канонические тексты, а потом достать где-нибудь для винтажного перечитывания ранние советские издания, но это лишь подтверждает мой тезис: тексты эти живут и дышат). И «Улитка…» не исключение. Единожды беззаботно усвоив ее в ранней юности, можно считать лишь верхний слой, полный нелепых сатирических ситуаций и лесных приключений а-ля Виталий Бианки, совершенно не обратив внимания на жестокий кафкианский гротеск, фольклорную подоплеку, нисколько не осмыслив рассмотренных в тексте идей партеногенеза и третьей волны феминизма, равно как и общей хиазматической структуры повести.

Поэтому повторюсь: зыбкая структура и ненадежная повествовательная техника «Улитки на склоне» могут вытворять с опытом читателя удивительные вещи. В сборнике «Опыт академического издания», к примеру, приводится отрывок, убранный авторами из третьей главы повести, где Перец попадает ночью в библиотеку. Это неатрибутированный полилог книг, стоящих на полках. Но читается этот полилог так, как будто всегда там был, смотрится как влитой. Ложные воспоминания о нем будут преследовать читателя (причина этого раскроется дальше по тексту повести в девятой главе, поэтому не будем рушить интригу).

Примерно на третьем-четвертом перечитывании начинаешь осознавать, что, помимо всех смысловых напластований, в «Улитку…» вложен еще и внушительный визуальный заряд. Ведь поначалу читатель может сказать себе: ну, подумаешь, Лес, подумаешь, какое-то там Управление — представить себе такие локации и населить их персонажами несложно, мне несложно их вообразить. Но фокус в том, что «Улитка…» постоянно, с каждой страницей все более и более играет с нашим восприятием Леса и Управления, под конец выходя на совсем уж сюрреалистические масштабы искажения. Вот, допустим, очень характерный финал главы пятой, где Перец впервые (опять же случайно) попадает в Лес:

«А вокруг шевелился лес, трепетал и корчился лес, менял окраску, переливаясь и вспыхивая, обманывая зрение, наплывая и отступая, издевался, пугал и глумился лес, и он весь был необычен, и его нельзя было описать, и от него мутило».

Наверное, именно в такие моменты читатель начинает подспудно подозревать, что читает не бюрократическую сатиру, а фантастику или по крайней мере притчу с фантастическими допущениями — в тот момент, когда нам требуется дополнительная визуализация. Когда мы понимаем, что Лес — это не просто лес, когда идет слом нашего не понятийного, а визуального аппарата. У нас рождается жажда нового видения.

И эту жажду утоляют великолепные иллюстрации Севера Гансовского, Николая Домашенко и других, сопровождавшие нас при первых чтениях, формирующие каждый раз комплексные, объемные, дотошно обставленные, если можно так выразиться, внутренние пространства повести. Особо хочется выделить Андрея Карапетяна, его иллюстрации в серии «Миры братьев Стругацких» на долгие годы вперед заложили в детях девяностых понимание важности нестандартного видения и восприятия прозы. Для многих текстов Стругацких Карапетян разработал свой собственный стиль и в рамках его выстраивал собственную историю, выходящую порой далеко за рамки повествования, гораздо шире и понятнее трактующую всю ошеломляющую недосказанность языка Стругацких.

Читали Манускрипт Войнича? Шучу, не могли вы его читать, он еще не расшифрован. Для изможденного постмодернистскими трактовками читательского сознания эта рукопись XV века на неопознанном языке, наполненная зарисовками странных ни на что не похожих растений, лежащих в озерах белокожих беременных женщин и подозрительных схем местности, является очередным идеальным набором иллюстраций для лесных глав «Улитки на склоне». Все то, о чем мы читаем по ходу странствия Кандида и Навы по враждебному и непонятному Лесу, отображено в Манускрипте. На одной его странице среди корней растения можно приметить маленького рукоеда, а на карте разглядеть деревни, болота, загадочную клоаку и треугольные озера на местах Одержаний. Подобно тому как на страницах Манускрипта Войнича заковыристый текст подстраивается под нанесенные на страницу рисунки, так и текст «Улитки…» — всего лишь попытка объять и выведать тайну Леса. Или это попытка Стругацких расшифровать Манускрипт?.. Я очень хорошо помню момент, когда впервые увидел иллюстрации Манускрипта Войнича с женщинами-русалками в озере и сразу почувствовал это. Беспокойство.

Рита выходит из ворот биостанции, потирая озябшие руки, и вступает в Лес. В Лесу доступна Тропа и небольшое пространство с деревьями вокруг. Под одним из деревьев лежит Скальпель. Рита идет по Тропе, замечает Скальпель и берет его себе. Первое ответвление Тропы. В ответвлении можно найти Грибы / Ягоды / Съедобную землю. Рита ест и восстанавливает силы.

Повесть Стругацких «Беспокойство» — это ранняя версия «Улитки на склоне», на том этапе еще встроенная в Полуденный цикл о будущем человечества. Сначала она была отложена авторами как не удовлетворяющая замыслу, но много лет спустя издана и теперь на правах канонического текста входит во все собрания сочинений. Уверен, «Беспокойство» так же важно для понимания «Улитки…», как, скажем, важен «Малыш» для понимания «Жука в муравейнике». И самое важное находится именно в тех местах, где связи этих текстов между собой становятся неочевидными. Знаток творчества Стругацких, участница исследовательской группы «Людены» Светлана Бондаренко в статье «История Улитки» из сборника «Опыт академического издания» приводит расшифровку бессмысленно-абстрактной телефонной речи директора Управления из третьей главы «Улитки…». И состоит почти вся она из… реплик авторов и героев повести «Беспокойство», нарезанных и перепутанных. Перец, находясь в своем безумном Управлении, слушает по телефону cut-up из фраз, произносимых в параллельном литературном мире на далекой планете Пандора. Грубо говоря, он слышит их из некоторого возможного «будущего», того, в котором построена наконец утопия (ну почти). И в котором люди уже могут пересекать ту самую Грань, рискуя собой ради возможных методов познания и ускорения прогресса. В каком-то смысле Перец олицетворяет и нас с вами, незадачливых читателей, неспособных порой связать друг с другом кусочки усложненного текста, чтобы выстроить единственно верное послание, расшифровать сигнал.

Рита приходит к Утесу. Наверху на краю Утеса кто-то сидит, свесив ноги в сандалиях. Рита карабкается по Утесу, помогая себе Скальпелем. Если Рита съела все съедобные припасы в предыдущей локации, она падает на середине пути. Если Рита съела Съедобную землю, она превращается в торчащий из стены Утеса куст.

На примере перетекания друг в друга «Беспокойства», «Улитки на склоне», Манускрипта Войнича и других в разной степени причастных мы видим, как текст порождает текст порождает текст порождает текст. За шесть прошедших десятилетий Улитка продолжает ползти вверх по горе рукописей, оставляя на них свой едкий влажный след. Сколько написано явных и скрытых подражаний, сколько дремучих лесных утопий и управленческих гротескных антиутопий наводнили русскую литературу за эти годы? Это задача для отдельного исследования. Навскидку можно найти следы в «Кыси» Толстой, в романах Сорокина и Пелевина и т. д. По данным fantlab.ru, «Улитка…» переведена на двадцать языков (на английский, французский, итальянский, сербский и турецкий переводилась дважды). Даже в кинематографе можно отыскать пока что слабые ее следы. Японская «Харизма» (1999) Куросавы Киеси видится снятой по мотивам «Улитки…». А недавний анимационный All You Need Is Kill (2025) студии «4°C» выстроен почти что как история одного из героев «Улитки…», но не Кандида или Переца… Спросите: кого? В 2014 году попытку развить тему этого персонажа предпринял Д. Вандермеер в образе биолога Кукушки из своего романа «Аннигиляция». В следующем романе «Консолидация» он, кажется, попытался показать нам работу Управления изнутри.

Второе ответвление Тропы. В ответвлении можно найти съедобных Жуков / Слизней / Улиток. Их охраняет Рукоед. Если Рита захватила с собой Скальпель и не полезла на Утес, она убивает Рукоеда и проходит дальше к Болоту. Если Рита не нашла Скальпель, Рукоед распыляет споры и превращает Риту в Прыгающее дерево.

Рита с биостанции — один из самых загадочных и нераскрытых образов «Улитки на склоне». О Рите упоминает пара второстепенных героев; Перец пару раз думает о ней и только раз наблюдает воочию. А сама Рита за всю повесть произносит буквально одну незначащую фразу и тут же выходит из кадра. Тем не менее она, обрисованная лишь несколькими авторскими штрихами, сразу завладевает вниманием читателя — есть у Стругацких такой тип героинь. В то же время Рита воплощает собой один из любимейших литературных приемов Братьев — негативное пространство нарратива, отсутствующую область повествования, всегда умышленно остающуюся пустой, абсолютное умолчание, наедине с которым авторы так любят оставлять читателя. Это и история Саула в «Попытке к бегству», и то, что испытал Жилин в «Хищных вещах века», и предназначение Абалкина в «Жуке в муравейнике» — полное неизвестности страшноватое зияние, как стертые, не подлежащие восстановлению участки фонограммы из книги «Волны гасят ветер». Пустые места, которые после прочтения начинают вглядываться в тебя все пристальнее. Биолог Рита — третий главный герой «Улитки на склоне», возможно самый важный герой повести, человек с биостанции: уже не из Управления, но еще не из Леса. Ее история остается сокрытой от нас. Для меня Рита символизирует вообще всю «Улитку на склоне» — изменчивую, постоянно ускользающую субстанцию, где самое важное так и не будет никогда произнесено вслух.

Болото. В Болоте плавает Русалка. Следует диалог с Русалкой: съела ли Рита Жуков / Слизней / Улиток по пути к Болоту. Ветвь диалога, выбор Ритой ответов и количество съеденных Жуков / Слизней / Улиток влияют на одно из двух итоговых решений Русалки:
— Русалка превращает Риту в Слизня, и та уползает в ответвление;
— Русалка превращает Риту в Болотную фею, и та плюхается рядом с ней в Болото.

Что делать нам с бессмертными стихами? На дворе 2026 год, а люди, как и наш Перец, до сих пор больны тоской по пониманию. Сейчас я совершу немного нечестный ход и пробегусь только по отрицательной читательской рецепции последних месяцев. Мы никоим образом не можем осуждать читателей за то, что они не поняли повесть, это живые мыслящие люди, достойные уважения, у меня нет намерения никого оскорбить, следующие сведения приводятся чисто в исследовательских целях. Итак, по итогам недавних прочтений «Улитка на склоне» — это бред, который признается шедевром; торжество не отягощенного смыслом процесса над целью; тяжелый сон, полный кошмаров; экзистенциальные бредни воспаленного мозга и полный абсурд; честь и хвала тому, кто смог найти хоть какой-то смысл в этом потоке бреда; палата умалишенных, двигающихся в броуновском стиле; сейчас таких фантазий пруд пруди.

Третье ответвление Тропы. В нем можно найти съедобные шоколадки, банки газировки, пакеты чипсов (вывалились из Вертолета во время падения). На упаковках провианта есть подсказки типа: поднажми на красное; вдарь по желтому; хрустни синим. Рядом — упавший в Болото Мотоцикл. Если в соответствии с подсказками Рита нажимает все правильно, Мотоцикл заводится, и Рита уезжает на Утес.

О чем говорит нам подобная рецепция? О том, что программа работает: произведение, замысленное и созданное с тем, чтобы быть непонятым, остается непонятым. Все шестьдесят лет. Даже больше: скорее в первую очередь правы читатели, оставляющие отрицательные реакции на основании того, что «Улитка на склоне» ими не понята, ибо эта рецепция справедлива. А те, кто утверждает, что поняли повесть, либо лукавят, либо поняли ее неправильно. Ибо у нас нет данных, для того чтобы решить это уравнение. В других произведениях Стругацких присутствует несоизмеримо больше вводных; они разрешаемы; если в них не указано прямого решения, их можно, поднатужившись, расшифровать. Ну разве что «Гадкие лебеди» (мой любимый роман авторов) примерно схожим образом нерешаем: без авторской подсказки можно и не пытаться. Мы не сможем «улучшить» «Улитку…», мы не сможем дописать ее, бережно подвязав все торчащие ниточки (я пробовал читать попытки такого, это отдельное изощренное порнографическое мучение). Мы не сможем, потому что у нас есть «слепая зона» — так и не рассказанная история Риты. Да, мы можем выдумать ее, эту историю, мы можем ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЕ ее. У каждого она окажется своей собственной, отличной от других.

В первой главе «Беспокойства» Тойво Турнен говорит:

«Вранья вообще не бывает. Все, что выдумано, — возможно. <…> И треугольный пруд. И туман, и зеленую луну. Все это я вижу так отчетливо, что могу описать во всех подробностях. Для меня это и есть критерий реальности, и он не хуже любого другого. <…> Ведь я не увидел здесь ничего такого, чего не мог бы представить себе, сидя дома».

Перец в шестой главе «Улитки на склоне» вторит ему:

«Наверное, все, что есть здесь, в лесу, я мог бы придумать <…>. И все, что есть в Управлении, я могу придумать и представить себе, я мог бы оставаться у себя дома и придумать все это, лежа на диване рядом с радиоприемником, слушая симфоджазы и голоса, говорящие на незнакомых языках».

Если в локации Болото Русалка превращает Риту в Слизня, та приползает к Утесу и может всползти по нему. По пути на вершину Утеса встречаются клочья Лилового тумана. Если проползти через достаточное количество Лилового тумана, Рита превращается обратно в человека. Она видит, что на краю Утеса, свесив ноги в сандалиях, сидит Перец. Тогда она садится рядом с ним.

«Улитка на склоне» останется недописанной. Она продолжает свое движение.

«Понять — значит упростить».

«Увидеть и не понять — это все равно что придумать».

Аркадий и Борис Стругацкие