Чудотворец, не творящий чудес

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу. 

От кого-то недавно услышал или где-то прочел, что Кафка считал свои тексты очень смешными и всегда искренне удивлялся, что во время чтений никто не смеется. Сам он при этом якобы хохотал. Звучит как вранье, конечно, но наводит на параллельную мысль: обрадовался бы Хармс, если б узнал, что его «Случаи» читаются сейчас как юмористический цикл? Думаю, что не очень.

К тому, что он делает, Хармс относился очень серьезно. По-другому и быть не могло: ДХ воспринимал каждый свой текст как магический акт, а в этом деле шуткам не место.

30 декабря исполнилось 120 лет со дня рождения Хармса (хотя сам он считал, что родился на два дня позже — 1 января, а четыре месяца до этого провел в инкубаторе). Инкубатор — это что-то вроде алхимической реторты, но представлять Даниила Ивановича чернокнижником тоже было бы неправильно — его магия не вульгарна, без чучела крокодила под потолком. Просто он отдавал себе отчет: кто он и чем занимается. Маг — этот тот, кто может, как кто-то не так давно заметил.

120 лет — это 10 годовых циклов. За последние три о Хармсе было написано чрезмерно, его разбирали и исследовали за это время как мало кого. Изданы дневники его отца (он тоже мистик, но христианский, Даня в этих десяти томах появляется не так уж и часто). Все проговорено, выговорено, классифицировано, но, самое удивительное, что тайне это не повредило. Хармс по-прежнему непроницаем для понимания, с его энигмой ничего не произошло, и сила его текстов не ослабла. 

Проверить это очень легко: дайте книгу ДХ кому-нибудь, кто его пока не читал: вашему сыну-подростку или отцу — военному пенсионеру, переживающему зиму в пригородном СНТ. Дайте книгу, а потом сядьте рядом и наблюдайте за реакцией. Сперва читающий улыбнется, потом поднимет брови, мол, что за чушь я сейчас читаю, потом, возможно, подавит хохоток, но, дочитав, отвернется к окну и станет смотреть на заснеженные туи отсутствующим взглядом, уже не здесь и не с вами.  

Что интересует двадцатилетнего юношу, кроме поэзии? В дневнике он отмечает: френология, физиогномия, хиромантия, монтеристика и херософия. А вот, что пишет уже тридцатилетний ДХ: «Великий  мудрец поселился в плохом доме. Такое положение возможно». А до сорока маг не доживет.

ДХ — это что-то вроде азбуки. Есть ощущение, что она всегда была у тебя в руках и ты знаешь, о чем там написано, даже если пока ее не открывал. Данность «Случаев» — это что-то вроде завета из параллельного мира, где можно убить человека огурцом или почистить зубы подсвечником, можно вынуть из головы шар, а можно просто раствориться в небытие, коснувшись книги МАЛГИЛ.

С одной стороны, ты понимаешь, что это просто текст, с другой — моментально его визуализируешь, с третьей, понимаешь, что визуализировать его нельзя. Нет ни одной удачной экранизации Хармса, это всегда буффонада различной степени наивности: вот идет высокий и сутулый человек в котелке, вот из окна падают старухи, Пушкин спотыкается о Гоголя, и наоборот. Все, что происходит за пределом текста, — почти всегда профанация. ДХ — это всегда страница книги. А книга — это портал.

«Это будет рассказ о чудотворце, который живет в наше время и не творит чудес. Он знает, что он чудотворец и может сотворить любое чудо, но он этого не делает. Его выселяют из квартиры, он знает, что стоит ему только махнуть платком, и квартира останется за ним, но он не делает этого, он покорно съезжает с квартиры и живет за городом в сарае. Он может этот сарай превратить в прекрасный кирпичный дом, но он не делает этого, он продолжает жить в сарае и в конце концов умирает, не сделав за свою жизнь ни одного чуда». 

Так говорится в «Старухе». Чудотворец, не творящий чудес, — это сам Хармс. Не творящий их для себя. Колдовать личное богатство или другие блага — это низведение дара, звенящая пошлость. Дар не разменивают на дополнительную жилплощадь или колбасу, его не предъявляют в трамвае кондуктору. Им даже не спасают собственную жизнь. Но спасают чужую, вспомните про красный платок.

При этом чудо само часто нуждается в спасении, и когда это происходит (Друскин выносит чемодан с рукописями Хармса из разрушенного авиабомбой дома в блокадном Ленинграде), то сомневаться в происходящем уже не приходится.

Чудеса случаются и сейчас. Извлечены, например, из тверского архива письма матери Хармса, трогательные до невозможности. «Даня все время бегает или на трапеции. Поймал маленького вороненка со сломанной ногой и теперь ухаживает за ним, кормит, лечит, и вороненок уже его знает. Как он к нему подходит, так тот разинет рот и кричит, есть просит…»

Однажды во сне кто-то вручил мне обрезок алюминиевого кабеля, короткий, длиной в руку. Я рассмеялся: зачем мне это? Ты не понимаешь, сказал даритель, — это телефонный провод из квартиры Хармса. Через десять лет изобретут прибор, который из старых проводов вытаскивает голоса людей. Сможешь услышать всех, с кем Хармс говорил по телефону, и его самого тоже. Где сейчас этот провод?

Вот странно, в реальность мира настоящего веришь с трудом, потому что эта реальность искажена, вывернута до таких оборотов, что шею свернуть можно, оглядываясь, а лаконичные тексты Хармса сомнений не вызывают. Может, потому, что в них произошла окончательная возгонка? Мир очистился от примесей и остался в виде основы, из которой золото выделить не удалось? Редуцировалось все, что было к этому готово, оттого «Случаи» больше пугают, чем смешат: к правде, которую каждому из нас предъявит Ваня Рублев, подготовиться невозможно.

Спустя 120 лет со дня рождения ДХ эту правду предъявят и самому Хармсу. Пару месяцев назад мне понадобилось найти цитату из ДХ, ту, где «мы будем уползать без ног, держась за горящие стены». Первые же ссылки, кто бы сомневался, вывели на платформу придонной мудрости Дзен.ру  «Полоумный мерзавец», «обыкновенный таракан и шут гороховый», «дерьмо с претензией на оригинальность», пишет в комментариях коллективный Рублев. 

Я как-то упустил момент, когда сменился этот регистр. Во второй половине 1980-х, когда ДХ только начали печатать большими тиражами, хам сидел и не высовывался. Тексты Хармса тогда ничего, кроме восторга, не вызывали, в лучшем случае — к ним не знали, как относиться. А сейчас свое мнение читатель может нести в эфир десятками разных способов, и мнение это обладает убедительной целостностью: обыватель видит в Хармсе врага. Как было и при его жизни, собственно.

Если так посмотреть, то не особенно сильно все вокруг и изменилось, и шансы на то, что ДХ сегодня не умер бы от голода в застенках, не так уж и невелики. Машкин все еще бьет Кошкина, Окнов отрывает Козлову руку, Пакин доводит Ракукина до удушья, и так без конца, неостановимо. Театр все никак не закроется, хотя все вокруг уже не справляются с дурнотой.

Но что это мы? Праздники же вокруг. Надо праздновать. Когда за новогодним столом, между оливье и заливным, у вас вдруг возникнет беспокойство, вспомните фото Хармса из уголовного дела и выпейте рюмочку (если вы пьете, конечно) и за него.