Анри, Галилеянин

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

«Перипатетически многомудрый романтик, профетик и карнавалист, уединенно-герметический тайновидец генисаретских тамплиеров и переводчик каббалоцентричного Зохара, а также многих песенно-славянских литургий» — так характеризовал поэта Денис Иоффе в 2005-м в подводке к большому интервью, довольно невыносимому из-за контраста почти шизофазийной барочности вопросов с по-пушкински ясными и живыми ответами Волохонского. 

«„Духовидческий опыт“меня тогда, как и сейчас, признаюсь, довольно мало интересовал… должен сказать, что я совсем не наблюдаю у себя никакого такого… особого „мировоззрения“»… вижу я по большей части лишь пустую болтовню людскую», — мягко, но непреклонно настаивает интервьюируемый, выпутываясь в реальном времени из попыток покрыть его мистической позолотой (где-то в другом месте АВ проговаривает важнейшую вещь о том, что в духовных трактатах и поэмах его интересовал в первую очередь язык описания переживаний, а не они сами). 

В какой-то момент интервью, впрочем, поэт перехватывает инициативу в безумии и непринужденно флексит, например, вот такими юношескими увлечениями:

В чуть более зрелые годы — а мне было уже 22 — я нашел в Публичной библиотеке популярную когда-то книгу Папюса «Каббала». Сама книга была написана в каком-то таком важно-мистическом тоне, с многозначительными и таинственными намеками, но в конце к ней был приложен сделанный Переферковичем перевод «Книги Творения», «Сефер Иецира». И вот этот перевод я переписал тогда от руки, и он у меня до сих пор в таком виде хранится. Книга же не очень большая, всего примерно шесть страниц. Она мне очень понравилась… своим трезвым взглядом на вещи… Она помогла мне выработать точку зрения. И я эту способность впоследствии использовал: я рассчитал двадцатипятитоновую систему звуков октавы с натуральными интервалами; построил тетраэдральную модель атомных ядер и икосаэдральную модель генетического кода; в результате осмысления этих моделей оказывается, что основные формы в нашем мире подчиняются — мертвые или минеральные — тетраэдрально-кубической симметрии, и живые — икосаэдральной или пятиричной [sic] симметрии. И уже с таким немного выработанным взглядом мне удалось прокомментировать книгу Откровения Иоанна Богослова.

Из подобных откровений в принципе понятно, почему вокруг Волохонского, который не общался с журналистами и отклонял все предложения приехать на родину, при жизни висел плотный, многослойный туман различных мистических слухов. Самые известные из них тоже давно каталогизированы и повторяются из панегирика в панегирик: что в Советском Союзе считали, будто АВ в Израиле удалился в пустыню и занимается там созерцанием в строгом соответствии с модусом древних еврейских отшельников; что до эмиграции он якобы читал в каком-то секретном советском НИИ курс лекций по ангеловедению (!); что он так хорошо разбирается в духовных материях, потому что сам буквально практикует алхимию/каббалу/исихазм, ну и так далее. 

В основании каждой из этих историй, кстати, лежало реальное зерно — так, Волохонский действительно занимался практической химией с довольно экзотическими целями (и завязал с ней, однажды чуть не взорвав лабораторию), а также и правда некоторое время проработал в секретном ленинградском НИИ — откуда довольно быстро сбежал в Мурманск, когда «понял, что его ученые труды идут на пользу военно-промышленному комплексу», и отправился в научные экспедиции по северным морям («плавал по всей Северной Атлантике, от Исландии до Шпицбергена и от кромки арктических льдов до Фарерских островов»). 

И Анри действительно перевел вышеупомянутые «Книгу Зогар» (частично) и «Сефер Йецира», не говоря уже о гностическом трактате, известном в англоязычной версии как «Thunder Perfect Mind», а также написал огромный текст по структуре мира, изображенного в «Апокалипсисе» (все эти и другие дивные артефакты наряду с переводом Джойса вошли в третий том СС, составленный Ильей Кукуем).

«Миф, которым полнятся его тексты, плавно перетекает в его жизнь. Кто такой Анри? Кто может похвастаться тем, что он лично его видел?» — риторически вопрошает Иоффе. И правда, такое ощущение, что довольно долгое время, чуть ли не до начала XXI века (да, в общем, и позже), пишущим и говорящим про Волохонского было гораздо интереснее о нем фантазировать, наделяя образ поэта качествами в соответствии со своим воображением, самостоятельно себе придумывая его внутренний мир.

Например:

Вот ученый-эколог Волохонский плывет по Галилейскому морю, наслаждаясь гармонией с природой и возможностью лично осмотреть описанное в Библии озеро. Даже не просто осмотреть, а поработать, пожалуй, в одном из самых известных мест на земле, взять пробы воды. Стаи чаек и цапель носятся над головой, Голанские высоты виднеются на дальнем берегу. Это же здорово!

Или вот:

Здесь, [в Тивериаде] «молча, в одиночестве, без спутников», подставив лицо то иссушающему хамсину, дующему с юга из Иудейской пустыни, то влажным ветрам с Галилейского моря, он писал свои чудные стихи о Галилее, чтобы и читатель смог причаститься ее ветрам. 

Анри Волохонский, как зеркало, действительно приглашал к проекциям — и хотя большая часть слухов про него была просто неправдой, он явно с удовольствием их культивировал или (до старости), по крайней мере, не опровергал. Он был человеком великолепным и эксцентричным, в чем любой желающий может убедиться, так сказать, аурально, прослушав любую из многочисленных коллабораций пожилого поэта с Леонидом Федоровым и Владимиром Волковым (Анри отправлял свои начитки в формате «звуковых писем» с комментариями, которые Федоров порою так и вставлял в альбом без особых изменений, точно объект found art).

Внешних биографических событий в жизни уроженца Ленинграда было немного. Окончил Ленинградский химико-фармацевтический институт и аспирантуру Института озерного рыбного хозяйства (ГосНИОРХ), написал несколько небольших научных заметок — в том числе, между прочим, «О формальной структуре генетического кода» в 1971-м, в том же году, когда в журнале «Аврора» было опубликовано его стихотворение-басня «Кентавр» (оно так и осталось единственной советской публикацией Волохонского). 

В ноябре 1972-го, слушая известную пластинку-мистификацию Владимира Вавилова «Лютневая музыка XVI–XVII веков», Анри, по собственным словам, «примерно за 15 минут» написал обессмертивший его текст — стихотворение «Рай», которое с заменой одного слова («над небом голубым» стало «под небом голубым», и эту метафизическую ересь автор исполнителю, кажется, так и не простил) через 16 лет прозвучало в фильме «Асса», став тем самым одним из легендарных номеров группы «Аквариум». 

В википедии, впрочем, упоминается версия вдовы некоего Владимира Осипова (глава союза «Христианское возрождение» (СХВ), движения «Сопротивление Новому Мировому Порядку» (ДСНМП), член Главного Совета Союза русского народа), что песню якобы сочинил Алексей Хвостенко, лучший друг и соавтор Волохонского, и подарил ее Анри по доброте душевной. Вряд ли эта история правдива.

В конце 1973-го Волохонский получил долгожданное разрешение на эмиграцию в Израиль и провел следующие 11 лет в древнем городе Тверия на берегу Галилейского моря.

«Их отъезд из России [sic] Анри объяснял так: ложь свисала отовсюду, в любую щель проглядывала. Но это официоз, говорил он, официоз все-таки не жизнь. Но когда он понял, что „они“ (разговор о писателях шел, не помню имен) пишут и их не смущает, что это ложь — они будут писать, зная что врут, — тогда он четко для себя решил: так продолжаться не может, уезжаем. (Надеюсь, понятно: я передаю смысл сказанного, как оно было произнесено — не воспроизвести)», — пишет Владимир Тарасов, наверное, главный (и, по крайней мере, самый ранний) волохонсковед, который лично познакомился с поэтом в тот период, в 1977-м.

Сам Анри упорно называл новую родину исключительно на греческий манер — Тивериада. И действительно, перекрещивание языков в этом исторически ключевом месте начиналось уже просто на уровне именований топосов, что, должно быть, немало забавляло сверхчуткое ухо поэта. 

Тивериада стала точкой, где разные дискурсы сходились так тесно, что становились видны условности натягивания разных тканей/языков/нарративов на один и тот же антично-пустынный пейзаж. 

Три разных предложения из трех биографических заметок про одно и то же, а как будто бы речь про три разных мира:

В конце 1973 года Волохонский уехал в Израиль, где работал на лимнологической станции на озере Кинерет.

…он служил на гидрологической станции при Тивериадском озере, также известном как Галилейское море Священного Писания.

…Анри осел в Тивериаде на берегу Генисаретского озера в маленьком исследовательском центре, существовавшем на американские гранты…

В 1985 году упомянутые американские гранты закончились, и Волохонскому пришлось переехать в Германию, где он до 1995 года жил в Мюнхене и работал редактором отдела новостей «Радио Свобода» («его уволили после того, как, зачитывая очередную международную новость, казавшуюся Анри, как и все прочие, несусветной глупостью, он не выдержал и начал хохотать» — больше деталей об этом эпизоде с участием Ростроповича вспоминал потом Дмитрий Волчек), до 2004 года — в немецком же Тюбингене, никуда больше не путешествуя, а затем, до самой смерти в 2017-м, — в совсем уже маленьком городке Хорб-ам-Неккар, где «стал кем-то вроде доброго духа для местных жителей: те, зная его привычные маршруты прогулок, выносили ему стульчики, чтобы он мог немного отдохнуть».

Вот, собственно, и все: в эти перемещения умещается 81 год жизни. На самом деле, конечно, вся она у Волохонского прошла в удивительных многомерных пространствах Слова, и, как бы тривиально это ни звучало, подлинной его биографией были как раз слова: как мириады прочитанных книг, так и собственные стихи, проза и переводы (в какой-то момент Анри и вовсе первым из русскоязычных попытался перевести Finnegans Wake, и хотя результат имеет мало отношения к оригиналу, вышла великолепная, по выражению Иоффе, «фри-джазовая медитация на костях Джойса»).

Центральным для поэтического космоса Анри хронотопом было со всей очевидностью десятилетие, проведенное в Тивериаде — возвращаться туда мыслью и чувством поэт продолжал снова и снова («Тивериадские поэмы» вышли в 2001 году). Городок Кинерет (строго говоря, название целого ряда поселений разных веков на берегу озера) в лучших традициях переводимого Джойса постепенно стал для Волохонского местом сплетения вообще всех нитей не только речи, но и самой истории, Запада и Востока, бракосочетания прошлого с настоящим (а вместо будущего — языковая вечность поэмы):

Самое же название города представляет женскую форму от имени «Кинор», который был там богом, а город — как бы его женой… То есть на самом деле, если не искажать предания, то вовсе не «как бы», а настоящей, всамделишной женой, возможно даже в чем-то более настоящей, чем обычная жена… Это, кстати, довольно часто происходило на Ближнем Востоке архаических времен… Если мы теперь будем читать античный миф о Европе, то там сказано, что она — эта Европа (которую увез на себе бык) — была «дочерью Сидонского царя Агенора». А Агенор, это, несомненно, «Ха-Кинор», то есть уже нам знакомый бог. Самое имя Европа означает «Ха-Эрев» или Запад. Брата ее, как Вы помните, звали Кадм, который потом основал Фивы. Кадм же по-финикийски или по-ханаанейски означает Восток. Но это еще не все. Над северовосточным углом озера Киннерет [sic] (оно же — море Галилейское) подымается гора Хермон (примерно означает «Священная»). А жену Кадма звали Гармония, то есть «Хермония». Вот такая европейская топонимика в наших глухих местах. Так что к Израилю следует относиться со вниманием. 

Чем он занимался в Тивериаде, помимо работы и написания стихов? Можно ли вообще поставить вопрос таким образом? Или скорее более очевидное то, как для человека творящего и ощущается его бытование: Анри не «определялся через», а пребывал, создавая определение, правил миром из его мистического пупа — Галилеи, Тивериады, — может быть, на закате он превращался во впечатанную в каменную стену дома древнюю раковину, в завитках которой время остановилось и стало вечным, как само Слово, с изречением которого только и пошло время (и появился ветхозаветный язык, язык, на котором мы говорим до сих пор, если посчитать хотя бы только лишь пришедшие из Пятикнижия афоризмы и образы, ризоматически распустившиеся в бесчисленное море рачков-потомков, в большой степени сама метафорика, — она оттуда). И все это, конечно, отливалось в слова:

Но в том что касается извести
Я предвижу огромные споры со знатоками словесности —
Раковина гигантского Аммонита
Которую я случайно увидел в стене одной из улиц
Старинного города Тивериады
Послужила мне предостережением.
Этот завиток Аммонова рога
Упирающийся широким устьем в седую древность
            Мелового Периода
Угрожает стройности последующих рассуждений
Палящим лучом или рогом Ра —
Египта небес владыки.
…

Так зачем же, о Аммонит, триста миллионов лет назад
Терпеливо копил ты известь в тесном солоноватом растворе?
Не затем ли, чтобы свернуть завиток времени в рог раковины
И явить себя отдаленным потомкам —
Обывателям улиц захудалой Тивериады —
И сказать им:
— Вот Я, Аммонит Бессмертный,
Сын Аммона Ра с земляного неба Египта,
Я собственноручно свел небо в море наземь,
Я его гордыми щупальцами ощупал,
Я его мял упругими пальцами чернильной сепии
И щипал как корпию словно филантропическая
            из хорошей семьи патриотка,
Я корпел, я совершенствовал, я совершал себя понемногу,
Я вырабатывал эту чистую форму спирали
Свивая время в бараний рог!

В Тивериаде поэт обрел свой спиральный карман мифо-времени, простор вне истории (хотя вроде бы только что, за пару месяцев до эмиграции Волохонского, завершилась Война Судного Дня, повергшая на год весь мир в топливный кризис — но, как мы видим сегодня, и это не стало чем-то уникальным и событийным, лишь одним из повторяющихся серийных эпизодов возвращения мифа, воскрешения ненависти и клятв о святом в языке, все мельчающих, впрочем, до атомов). 

Десять лет в таком освященном колодце, подарке неба — скольким годам обычной такой ничего себе жизни они равнялись? Действительно ли Анри было так легко, как он изображал потом уже стариком в интервью, оставить Тивериаду, сменив ее на Европу, Германию, что вот-вот уже была готова ринуться к объединению с потреблением?

Можно сказать, что тивериадский апофеоз Волохонского обрел центр в невероятно красивом, воздушном стихотворении «Галилея», посвященном Алексею Хвостенко, которое шло предпоследним в авторском сборнике с незамысловатым названием «Стихотворения» (изд. «Эрмитаж», Анн-Арбор, 1983 год) — непосредственно перед «Раем»:

Пою на флейте галилейской лютни
Про озеро похожее на скрипку
И в струнах голос друга или рыбы
Да озеро похожее на птицу

О, озеро похожее на цитру
Над небесами где летает небо
Там голубая рыба или птица
На берегах мой друг доныне не был

Поет ли ветер — это Галилея
Ты помнишь друга — это Галилея
Привет поющей рыбы — Галилея

На дудке филистимских фортепьяно
На бубне голубого барабана
Пою в огне органа Ханаана
Под пьяный гонг баяна Иордана

Молчи — то аллилуйя Галилеи
Ты слышишь — Галилеи аллилуйя
О лилии белее — Галилея
О пламени алее аллилуйя

О небо — галилейская кифара
О колокол воды как пламень звонкий
Поет мне рыба голубого дара
Да арфа птицы вторит в перьях тонких

О лилии белее — Галилея
Любви моей алее аллилуйя 

Галилеей обрамлена и память о Волохонском людей, которые с ним встречались в то время, например Ричарда Певеара (который женат на сестре поэта, Ларисе Волохонской, и в тандеме с ней перевел на английский практически всю русскую классику, за что дуэт получил как несколько премий, так и недоуменную критику). 

Мое первое и самое четкое воспоминание об Анри Волохонском: как мы втроем — Анри, его сестра Лариса и я — плавно качаемся в небольшом кораблике, плывущем по Морю Галилейскому. Это было ранним утром; солнце плясало на водной ряби, стаи чаек и цапель носились над головой, Голанские высоты виднелись на дальнем берегу. Мы с Ларисой, недавно поженившись, впервые приехали из Нью-Йорка в Израиль навестить ее родителей, а также брата, его жену и четверых детей — всех их, живущих в Тивериаде. 

Анри работал там озероведом в лаборатории морской биологии. По ходу исследовательской работы он плавал в разные уголки Моря Галилейского (оно же Генисаретское озеро или Кинерет) и брал пробы воды на разной глубине. Я же до того, как переехал в Нью-Йорк и женился на Ларисе, несколько лет работал на судоверфи на побережье штата Мэн, так что у меня был достаточный опыт хождения под парусом и с мотором по воде, и снова поплавать было для меня сущим наслаждением.

Но тут мы имели дело не только с глубиной воды, но и с глубиной истории — пробы мы брали, например, недалеко от побережья при Капернауме. Позже Анри написал статью «Бури в Евангелиях», где на основе своих исследований объяснял некоторые реалии евангельских историй.

Там же у Певеара в сноске указано (как выяснилось, с ошибкой: 33 вместо 133) и местонахождение этой интригующей статьи: Волохонский А. Бури в Евангелиях // Вестник РХД. 1981. № 33. С. 33–37.

Мы снова встречаем упоминание об этом тексте Анри и в другом лирическом мемуаре (с добавлением каких-то интересных деталей, в конце которых перестаешь понимать, кто кого цитирует, но красота же):

Поэтический портрет озера точен до деталей. Анри знал его вдоль и поперек. Он изучал его годами и даже написал небольшой научный трактат «Бури на Галилейском море», в котором показал, как на озере из-за своеобразия его географического положения действительно возникают штормы, о которых написано в Евангелиях. Знал он и о «бухте притч», о которой читаем в исследовании о «Святой Земле» под названием «Пятое Евангелие», написанном бенедиктинским монахом: «Евангелист Марк рассказывает нам о больших толпах, которые собирались вокруг Иисуса (Мк. з, у). Они следовали за Ним по берегу озера. И опять начал учить при море; и собралось к Нему множество народа, так что Он вошел в лодку и сидел на море, а весь народ был на земле, у моря. И учил их притчами много… (Мк. 4,1–2). 

Согласно преданию, местом этой проповеди у озера была особая бухта, которая служит для этой истории живым и очень подходящим обрамлением. Бухта, называемая также «бухтой притч», находится на полдороги между Табхой и Капернаумом. Вокруг бухты берег изгибается наподобие римского амфитеатра. Еще сегодня это творение природы обладает потрясающей акустикой, которая вызывает в Израиле научный интерес. Считается, что голос Иисуса с этой плавучей кафедры легко могли услышать тысячи людей». Вот тебе и «колокол воды как пламень звонкий».

И сегодня на Галилейском море ощущаешь таинственное присутствие: как будто Иисус, скрывшийся с учениками на лодке за горизонтом, вот-вот вернется. 

Из-за ошибки в сноске у Певеара статью Волохонского пришлось искать вручную, но это оказалось в конечном счете несложно. Вот этот небольшой текст, всего три с половиной страницы + иллюстрация.

Удивительно, что именно эта небольшая публикация 45-летней давности так запомнилась многим людям, лично знавшим Волохонского и встречавшимся с ним в Тивериаде, — можно предположить, что причиной тому сама дерзость темы, неслыханная для верующего человека (а в 1980-е религиозность среди советских людей снова начала набирать обороты), в то же время как-то очень органично вытекающая из научно-исследовательской оптики советского специалиста. 

Обращает на себя внимание «предисловие от редакции», которое, честно говоря, невозможно сегодня читать без курехинских интонаций и подозрения в мистификации — «к нам обратился с вопросом профессор Крузе (т. е. „Крест“) из университета Софии (т. е. „Мудрости“)» (последнее, впрочем, реальный вуз в Токио, правда, гугл не знает никакого профессора Крузе оттуда) — да и в целом весь этот пародийный пафос триумфального ответа буржуазному неоплатонику Порфирию — 17 веков спустя. Ремарки тоже смешные: «то, что Иисус спал, ни о чем не говорит, так как в нашем климате спят и после полудня». Или вот эта: «В таком контексте более вероятной оказалась версия Иоанна, а не синоптиков» (шутка в том, что речь же идет о предсказании погоды, а впрочем, кто сегодня помнит, что «синоптиками» исходно называли трех первых евангелистов?).

И все же стоит попытаться воспринять этот текст всерьез и понять, почему он так врезался в память людям. Наверное, дело в том, что одно дело — воспевать Галилею словом, другое — путем научных измерений, пусть и спекулятивно, но подтвердить: да, описанное в Евангелии, действительно могло иметь место. Слово было плотью. И плоть снова станет Словом. Наверное, в 1980-е, когда советский мир уже набирал обороты, катясь к закату, это все ощущалось особенно интересно. Что думал об этом сам Анри, когда готовил свою публикацию?

Интересно, что у Анри была не одна публикация про штормы на Галилейском море. Вторая, на которую уже никто не ссылается, — более строгая научная работа с графиками, написанная в соавторстве (шутки тоже исчезли, осталась только одна — предсказательную погодную модель окрестили MONSTR). Тема, однако, ровно та же самая — от принципиальной возможности возникновения бурь на озере Кинерет мы переходим к методологии их точного измерения и прогнозирования: Volohonsky, H., Kaplanovsky, A. and Serruya, S., 1983. Storms on Lake Kinneret: observations and mathematical model. Ecological Modelling, 18: 141-153.

Собственно, кроме экзотичности самой темы, больше ничего интересного в этой работе нет, и, вероятно, поэтому она никому не запомнилась. Можно сказать, что с интересом Волохонского к озеру произошло примерно то же, что с интересом публики к высадке людей на Луну, — первый раз прикольно, а все, что дальше было, уже рутина и скучно. Впрочем, судя по периодически заново возникающим вопросам в интернете про этот момент Нового Завета, и оригинальную статью Волохонского никто не читал (что неудивительно, ведь она так и осталась погребена в архиве «Вестника РХД»).

Закончим наш лирический очерк несколькими цитатами Волохонского разных лет про Тивериаду (первые две — из финала «Романа-покойничка», крупнейшего опыта Анри в прозе, остальные — из каких-то других мест):

…От пролива Баб-эль-Мандеб через Красное море до самых Ливанских гор проходит огромная трещина. Это место образовалось в конце сотворения мира, и его северная область от Мертвого моря до подножия Хермона лежит ниже уровня Океана. Ей следовало бы находиться под водой, но вода занимает только часть узкой впадины — там, где она расширяется в округлую котловину, давая разлиться текущим с ледяной Васанской вершины талым потокам и подземным источникам, — разлиться и образовать новое тело воды, которое носит название Йам а-Галиль, то есть моря Галилейского. Другое название его — море Киннерет. 

Происхождение этого имени загадочно. Иные думают, что форма озера, при взгляде с горы напоминающая ладонь или скрипку древнего строения («кинор»), послужила причиной, но так ли это в точности — неизвестно. Третье имя озера — Тивериадское, от города Тивериада, в свою очередь названного по имени Тиберия Кесаря, ради которого сам город и был выстроен. Но имя кесаря — Тиберий — берет начало от протекающей через Рим реки Тибр.

— Тиберия — в Тибр! — кричала радостная толпа римских граждан по случаю смерти своего великого правителя. А на берегах Тивериадского озера, в городе Тивериада так и не удалось ему побывать, и в истекающих из-под ближнего холма горячих целебных струях тоже не пришлось искупаться.

…Около этого времени я заметил за собой способность проваливаться куда-то внутренне, телом оставаясь на общем пути. Процессия жила своей особенной жизнью, ноги шли сами по себе, а глаза ума смотрели на другие территории. Сивый такого — казалось мне — не предвидел. Он словно руководствовался формальным принципом: идет человек — и ладно, пусть идет. Позднее выяснилось, что это не так и что у него был свой план отбить охоту, но этот план ему удалось исполнить только частично.

Так вот, я нырнул в умозрения и обнаружил себя на берегу моря Галилейского. Сейчас я могу только вспомнить общий вид дымного легкого куба, на дне которого лежала натянутая неблестящая вода. Под холмом спускалась вниз Тивериада. С краев слабо отражались высокие берега противоположных возвышенностей. Поверхность озера воссоздавала немного темнее голубоватое небо.

…Однажды Иуда сидел у ворот Тивериады и увидел двух верблюдов с грузом. Один тюк упал. Стая птиц полетела к тому месту, но рассеялась, не успев его достигнуть. Затем несколько других птиц взлетели и уселись на скале. Люди бросали в них камни и кричали, но те не улетали. Иуда услышал голос, который говорил: «Венец венцов во мраке скрыт и не покоится на голове Владеющего». 

Он все сидел, а мимо прошел человек и сказал: «Ты не следуешь примеру Аврама, который отгонял хищных птиц, когда те слетались на трупы» (Быт., гл. 15, ст. 11). «Я отгоняю, — сказал Иуда, — но они не улетают». Тот человек отвернулся и промолвил: «Пока не щипаны волосы с головы Наставника, и Матерь не острижена». Иуда шел за ним три версты, прося о разъяснениях, но тот не отвечал. Иуда был взволнован чрезвычайно. 

…Алеша Хвостенко приехал в Тивериаду, и мы отправились погулять туда, где из озера вытекает река Иордан. Прохаживаясь под огромными тенистыми эвкалиптами, мы заметили отца Юстина, который крестил средних лет даму. Он сделал нам знак подождать, а потом догнал на автомобиле и повез к себе в монастырь. Этот грек-священник был в монастыре (где по преданию написаны «Деяния апостолов») настоятелем и единственным монахом. Вошли, поднялись на галерею и стали пить кофе, взирая на озеро. 

И вот Юстин спрашивает:

— Вы в Париже живете?

— Да, в Париже.

— И в какую церковь ходите?

— В ближайшую, — отвечал Алеша после недолгого раздумья. 

…Летом, то есть с мая по октябрь, вода в нашем озере расслаивается. Та, что вверху, тепла и богата кислородом, нижняя — напротив, холодна и вместо кислорода содержит сероводород с дурным запахом. Когда дует ветер с запада (а это бывает почти каждый день), он сгоняет верхнюю воду на юго-восток. Чтобы скомпенсировать это явление, нижняя вода должна подняться на северо-западе почти к самой поверхности. Но рыба такой воды не выносит, она не может в ней жить и потому собирается в большие плотные стаи на малых участках, там, где кислорода еще достаточно. Это и может привести к чудесным уловам.

Однажды начальница нашей лаборатории — Колетта Сарруйа, женщина блестящая, — ораторствовала на данную тему перед группой иностранных посетителей.

— Мы, — говорила она, — объяснили многие евангельские чудеса, вот эти самые уловы. Единственное, чего мы пока не объяснили, — это факт хождения по водам. Мы пробовали заняться изменением удельного веса воды, но ничего пока не добились.

Она, конечно, так шутила.

— Колетта, — сказал я, когда иностранцы удалились, — для этого нужно бы поменять свой удельный вес.

Но она меня не поняла.