Меню

5 книг о том, как устроена черкесская культура

5 книг о том, как устроена черкесская культура

Основная проблема культуры на Кавказе в целом и черкесской культуры в частности заключается в том, что мы смотрим на себя чужими глазами. Как о нас написали когда-то Пушкин и другие путешественники, так мы сегодня о себе и думаем, воспроизводим устойчивые стереотипы. Конечно, стереотипы не возникают «из ниоткуда», но важно, что за точку отсчета берется взгляд извне.

Допустим, если брать осетин, то Лермонтов неоднократно высказывался о них критически, — им по сей день важно эти высказывания опровергать. Другой пример постоянно всплывает в интернет-дискуссиях и застольях: чеченцы и черкесы спорят, кого же Дюма назвал «французами Кавказа». Ведь если мы «французы Кавказа» — значит, мы крутые.

Большинство книг, которые я назову, рассказывают о нас с внешней точки зрения, хотя и написаны черкесами. Через осознание стереотипов с помощью этнографической литературы мы можем понять, как решить проблему чужого взгляда, т. е. как освободиться. Можно, конечно, повернуть проблему так, что мы жертвы внутренней колонизации и воспроизводим чужие стереотипы по принуждению российской системы образования и государства вообще. Снимает ли это с нас ответственность за дефицит осмысления собственной культуры? Мне кажется, не снимает, и важно над этим осмыслением работать.

Перед тем как перейти к книгам, нужно обрисовать, кто входит в понятие «черкесы». Это адыгейцы, кабардинцы, черкесы из Карачаево-Черкесии и коренные жители Краснодарского края — убыхи, шапсуги и др. Также в эту общность нужно включить черкесов из диаспоры — это сирийские и турецкие черкесы. Они, конечно, находятся в другом контексте, но для них российский Кавказ — историческая родина, на которую они ориентируются. Часто это губительно, потому что в Турции и других диаспорах черкесы сохранили то, что на Кавказе утрачено. Когда историческая родина берется за эталон, происходит унификация. Возможно, с точки зрения политики отказ от диалектов и приход к одному языку — это правильно, но с точки зрения культуры — вряд ли.

И здесь возникает еще одна проблема: когда мы говорим о собственной культуре, черкесы склонны сразу переходить в политическую плоскость. Собственно о культуре мало кто рассуждает, и это огорчает. Авторы, о книгах которых мы будем говорить, также зачастую смотрят с политических позиций, и это следует учитывать.

Каламбий — литературный псевдоним Адиль-Гирея Кучуковича Кешева, жившего в 1837–1872 годах. «Записки черкеса» — автобиографический труд. У Кешева был ментальный слом: он вырос в черкесской среде, а образование получил в русской, учился в Ставрополе и Питере. Отсюда позиция «свой среди чужих, чужой среди своих». Сейчас это можно было бы соотнести с парнем, который вырос в Нальчике, уехал в Москву, а потом вернулся. Сегодня разница была бы не столь уж велика, но в XIX веке она куда значительнее. Книга представляется мне важной, потому что очень выпукло отражает этот слом и разрыв.

Кешев ощущает себя носителем цивилизационной миссии. Ориентируясь на Российскую империю, он хотел, чтобы у черкесов было централизованное образование, иные государствообразующие вещи. Вместе с тем он видит в своем народе уникальные черты, которые могут исчезнуть. Отсюда некоторая раздвоенность его сочинений: с одной стороны, он старается нащупать эту уникальность, с другой — постоянно критикует свой народ. Критика по сей день актуальна: и мы до сих пор не справились с проблемами, а российское государство вроде бы берет на себя цивилизационные обязательства, но не слишком их выполняет.

Конечно, в текстах Кешева чувствуется воздействие стереотипов. Например, когда он пишет о черкесских песнях, звучит знакомая история: дескать, ничего уже не осталось, одни крупицы, а вот раньше была мегакультура. И это XIX век! Этнографы воспроизводят этот миф о золотом веке до сих пор.

В основу семитомника легли записи, сделанные в 1950–1960-х, золотое время этнографической фиксации материала. Однако в адекватной форме они увидели свет только сейчас. Издание двуязычное, в нем сохранены диалектальные особенности, и, что важно, перевод дается не образный, а подстрочный — т. е. с сохранением буквальных смыслов.

Почему это важно? В советское время популярные издания подвергли нартский эпос серьезной редактуре, упаковав его в формат морализаторских сказок — историй о том, что такое хорошо и что такое плохо. Семитомник показывает, что эпос вообще работает иначе.

Характерный пример — богатырь Сосруко, любимый в Кабардино-Балкарии персонаж. Редактура сделала из него положительного супергероя, хотя он вовсе не добрый, просто очень хитрый и к тому же сильный. В результате обработки в советской книге для детей сюжет о том, как Сосруко принес нартам огонь, превратился в миф о Прометее, хотя в оригинальной версии это история о мстительности Сосруко.

Возможно, первоисточники не всем подходят для знакомства с эпосом. Дополнительно я бы порекомендовал книги Аскера Гадагатля по этой теме. Опять же важно учитывать, что Гадагатль — советский ученый, а кавказские советские ученые всегда заботились о том, какими мы предстанем в глазах цивилизованного мира. Классик адыгской литературы, собиратель поэтической антологии Заурбий Налоев указывал в связи с одной аудиозаписью, текст которой фиксировал Гадагатль, что народный текст иной. В оригинале есть мат, а в фиксации мат вырезан, потому что важно показать цивилизации, что мы не дикари, а французы Кавказа.

Налоев — корифеей черкесской фольклористики, создатель огромного архива документов. В этой книге он исследует институт черкесских сказителей, джегуако. Джегуако, с одной стороны, хранитель этики, он ее формирует, с другой стороны — он может выходить за ее пределы, говорить, что угодно и князю, и нищему. Все боялись, что джегуако сочинит о тебе насмешливый сказ.

Есть знаменитая песня «Моя Сас», где сказитель поет о том, за кого отдаст — точнее, не отдаст — замуж свою внучку. Согласно преданию, он прошелся по всем авторитетным людям одной деревни, высмеяв их пороки и недостатки. Налоев рассказывает, как осмеянные мужчины собрались, чтобы проучить сказителя. Они его нашли и спросили: «Ты не знаешь, кто эту песню сочинил?» Джегуако отвечает: «Нет, не знаю. Я сам ищу этого человека, потому что он и про меня в этой же песне куплет сочинил». И на ходу импровизирует что-то вроде: «Может, за него внучку замуж отдать? Нет, он только и делает, что раков ест и алкоголем запивает». И добавил: «Если найдете сочинителя, то сообщите — я бы тоже его убил». Они поняли, что джегуако им лапшу на уши вешает, но оценили изящество словесного искусства: «Ладно, сам найдешь — сам разбирайся».

Конечно, у Налоева, как и у других советских авторов, присутствуют самоцензура и идеологически мотивированные подходы. Видно, что он делает реверансы перед цензором, когда, например, пишет, что джегуако — это голос угнетенных классов. Это не делает книгу менее достойной — она помогает понять, как формировалась музыкальная традиция черкесов.

Автор (1808–1842) — черкес, подданный Российской империи, этнограф, один из основателей черкесской фольклористики. Его история похожа на историю Каламбия: хотя Хан-Гирей — носитель взгляда извне, во время русско-кавказской войны он работал над иными исходами конфликта и считал, что враждующие стороны могут договориться.

Я рекомендую его этнографические работы, из которых самая, пожалуй, известная — «Записки о Черкесии». У него также есть прекрасные статьи — например, «Мифология черкесских народов», — где уделяется много внимания музыке.

Вообще, любой этнограф того времени фокусировался на музыке, поскольку письменность черкесского народа пребывала в зачаточном состоянии и ею пользовались только высшие слои. Все знание народа о самом себе транслировалось через песни. Именно благодаря устной традиции до сегодняшнего дня дошли предания о далеких событиях, которые подтверждаются историческими документами. У Хан-Гирея есть место в книге, где он просит рассказать о некотором событии и его спрашивают: «Тебе как — устно или песней?». Песня — это инструмент передачи информации, отсюда хан-гиреевский афоризм: «Наши старшие — это наши книги».

У этой исследовательницы можно читать в принципе все, но «Энциклопедия», написанная в соавторстве с ее отцом, наилучшим образом подходит для погружения в культуру тем, кто читает по-черкесски. Тем, кто нет, — с чистой совестью отсылаю к другим книгам Паштовой.

В частности, Паштова много говорит о традиционной хореографии, при этом без «патриотического уклона», который свойственен другим авторам. Например, есть популярный черкесский танец, который называется шешен. У черкесов именно этим словом называют чеченцев. Однако многие исследователи выстраивают сложнейшие теории, доказывающие, что название произошло от слова «шы», т. е. «конь». Паштова прямо говорит: танец заимствован у чеченцев. По таким вещам видно, что Мадина — настоящий патриот своего народа, который не боится признавать внешние влияния. Для ученого это необходимое свойство.

К сожалению, в региональной этнографии во многих случаях даже до таких простых вещей дело не доходит, потому что авторы не исследуют культуру, а доказывают национальное величие. Поэтому то, что касается культуры, на Кавказе часто существует в прилизанном виде, а это мешает читателю смотреть критически. Из-за этой «политкорректности» множество исследований не издано: например, по черкесскому мату или по тостам и застольным пожеланиям. Как мне кажется, издатели могут опасаться негативной реакции мусульман, как будто верующие люди не способны сами отличить литературу от пропаганды.

Подпишитесь на рассылку «Пятничный Горький»
Мы будем присылать подборку лучших материалов за неделю